Рёв Ducati разрезал влажную неаполитанскую ночь, оставляя за собой шлейф из выхлопных газов и предвкушения. Мой мотоцикл, чёрный зверь, легко скользил по извилистым улочкам, неся меня к L’Acciaio – «Сталь». Название, как нельзя лучше подходящее этому проклятому клубу, запрятанному в самом сердце Испанского квартала. Место, где под покровом ночи сталкивались отчаяние, ярость и жажда крови. Где я мог сбросить маску цивилизованности, заглушить боль самобичеванием и выплеснуть ярость на любого, кто посмеет встать на моём пути. Сегодня зверь не будет управлять мной – сегодня я подчиню его себе. Ярость, обращённая внутрь, жгла меня, требовала выхода. Образ Серафины, её заплаканное лицо, стоял перед глазами, подстёгивая меня.
Въехав в узкий, пропахший затхлостью и мочой переулок, я остановился у тяжёлой металлической двери. Двое вышибал, горы мышц в чёрных футболках, лениво оторвали взгляды от проходящих мимо девушек. Узнав меня, кивнули, распахивая передо мной дверь в этот особый круг ада. Меня тут же обдало волной запахов – пота, крови, дешёвого виски, сигарного дыма и страха. Из динамиков надрывалась итальянская музыка, в которую вплетались тяжёлые аккорды рока. Воздух гудел от многоголосых разговоров, звона бокалов и предвкушения зрелища.
– Микеле! С возвращением! – раздался знакомый голос Сальваторе Эболи, хозяина этого заведения и моего друга.
– Ciao. – кивнул я, снимая шлем и проводя рукой по взмокшим от ночной влажности волосам. – Как дела?
– Хорошо, спасибо. Сегодня арена прям жаждет крови. Есть даже желающие померяться силами с тобой. Объявить?
– Давай. – коротко бросил я, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь по венам. Я не дрался уже пару недель, и руки ох как чешутся.
Сальваторе, довольно ухмыльнувшись, поднялся на импровизированный помост, постучал микрофоном, вызывая в толпе волну шума.
– Дамы и господа! – прогремел его голос, заглушая музыку. – Сегодня вечером у нас особый гость! Il Mostro собственной персоной! Есть смельчаки, желающие бросить ему вызов? Никаких правил! Только нокаут или сдача!
Толпа взревела, смесь восторга, страха и жажды крови вибрировала в воздухе. На несколько секунд повисла тишина, напряжённая, как струна. А затем из толпы, разрывая густую мглу сигарного дыма, вышел мужчина. Высокий, поджарый, с жёстким, непроницаемым взглядом и выбритыми висками. На скуле у него был тонкий шрам, похожий на след от когтей. Я видел его впервые. Он остановился у края ринга, скрестив на груди руки. В глазах его читалась холодная уверенность, граничащая с презрением.
– Я попробую. – спокойно произнёс он, голос его был ровным и твёрдым.
– Превосходно! – ухмыльнулся Сальваторе, потирая руки в предвкушении. – Начало через десять минут. Можете подготовиться в раздевалках.
Эболи жестом указал нам на проход, скрытый за тяжёлой шторой. Не отрывая взгляда от своего противника, я направился следом.
В раздевалке, пропахшей смесью хлорки, пота и застарелого табака, я подошёл к своему шкафчику. Номер 13. Моё число. Металлическая дверца, испещрённая царапинами и вмятинами – молчаливые свидетели прошлых боёв, – поддалась с привычным скрипом. Внутри на крючке, висели мои боевые шорты – чёрные, с вышитым на поясе серебряным черепом – символом Каморры. Я стянул с себя кожаную куртку, затем футболку, бросив их небрежно на скамью. Остался в одних джинсах, которые тут же отправились вслед за остальной одеждой.
Я переоделся в шорты, чувствуя, как лёгкая ткань приятно холодит разгорячённую кожу. Начал разминаться, методично разрабатывая суставы, с каждым движением выпуская наружу боль и гнев. Хруст костей эхом отдавался в тесной раздевалке. В висках стучала кровь, в груди нарастала тугая волна ярости. Я не смотрел на свои руки, перед глазами всё ещё стояли следы крови Серафины.
Сегодня кто-то пострадает. И этим кем-то буду я сам. Через боль и изнеможение я накажу себя, а после этого придумаю, как искупить свою вину перед женой. Только так я смогу снова посмотреть ей в глаза.
Выйдя из раздевалки, я попал в густой, пропитанный потом и ожиданием, воздух арены. Рёв толпы, доносившийся сквозь плотные занавеси, вибрировал в грудной клетке. Сердце билось где-то в горле, кислород обжигал лёгкие. Перед выходом я на секунду прикрыл веки, вспомнил лицо Серафины, её глаза, полные боли, – и шагнул вперёд, навстречу своему наказанию.
Ослепляющий свет прожекторов выхватил меня из темноты. Вокруг ревела, улюлюкала, свистела толпа – голодные до крови зрители, жаждущие жестокого зрелища. В центре арены, в клетке октагона, поблескивающей под светом, стоял мой противник.
Когда я ступил на настил, Сальваторе, наклонившись ко мне, процедил сквозь зубы:
– Это Сандро Де Марко. Он отсидел десятку за непредумышленное. Вроде как забил насмерть какого-то ростовщика. Драться любит грязно. Будь осторожен.
Я кивнул, не отрывая взгляда от соперника. Тот ухмыльнулся, обнажив ряд кривых, жёлтых зубов. В его глазах читалось нетерпение и жажда насилия.
Отлично! Именно то, что мне сегодня нужно.
Эболи, видя, что мы готовы, поднял руку и гаркнул в микрофон:
– Напоминаю, правил нет! Никакой пощады! Выхода два – нокаут или сдача!
Резкий удар гонга разорвал напряжённую тишину.
Де Марко бросился на меня, как бешеный пёс. Его первый удар – сокрушительный хук слева – пробил мою защиту. В глазах потемнело, металлический привкус крови заполнил рот. Боль обожгла нервы, стирая страх и разжигая первобытный гнев. Я ответил яростной комбинацией: короткий левый апперкот в печень, правый хук в челюсть. Де Марко пошатнулся, но устоял, его ответный удар просвистел в миллиметрах от моего уха, обжигая кожу потоком воздуха.
Мир сузился до размеров клетки. Мы сцепились в дикой схватке, обмениваясь градом ударов, блоков, бросков. Каждый движение отдавался тупой болью не только в теле, но и в душе. Рёв толпы, словно звериный рык, подстёгивал нас. Вкус крови, пот, стекающий по лицу, запах разгорячённых тел – всё смешалось в один яростный коктейль.
Де Марко оказался сильнее и быстрее, чем я предполагал. Он дрался, как одержимый, не давая мне ни секунды передышки. Его удары сыпались градом. Кровь застилала глаза, в голове стучало, а мир вокруг расплывался в кровавой дымке. Силы таяли с каждой секундой. В какой-то момент ноги подкосились, и я рухнул на настил октагона. Де Марко навис надо мной, и толпа взревела, предвкушая развязку.
Моё лицо превратилось в кровавое месиво. Разбитые губы распухли и кровоточили, осколки зубов скрипели на языке. Каждый вдох отдавался острой, режущей болью в груди. Сломанные рёбра словно вонзались в лёгкие, делая каждый вздох пыткой. Кровь, смешанная с потом, заливала глаза и обзор мутной красной пеленой. Я чувствовал, как тёплые, липкие струйки стекают по щекам, как засыхает кровь на подбородке, стягивая кожу. Голова раскалывалась, тяжелеющие веки сами собой закрывались, но где-то в глубине теплилась мысль: сдаваться нельзя.
Именно в этот момент, словно ангел-хранитель, в моём истерзанном сознании вспыхнул образ Серафины. Её лицо, её глаза, полные тревоги, – как маяк в кровавом тумане. Это дало мне силы бороться дальше. Собрав последние крохи воли, превозмогая адскую боль, я резко извернулся из-под тяжёлой туши Де Марко. Оттолкнувшись ногой от настила, я вложил в этот последний, отчаянный удар всю свою ярость. Кулак с хрустом встретился с челюстью противника.
Де Марко глухо захрипел, его глаза закатились, тело обмякло и рухнуло на настил, как мешок с песком.
– Раз… Два… Три… – чётко отсчитывал Эболи.
Наступила мёртвая тишина. Я слышал только своё прерывистое дыхание и бешеный стук сердца.
– Монстр победил! – рёв Сальваторе разрезал тишину, отдаваясь болью в раскалывающейся голове.
Арена взорвалась. Грохот, крики, свист – какофония звуков, слившаяся в один неразборчивый, давящий гул. Но я почти ничего не слышал, восприятие было притуплено. Сквозь узкую щель приоткрытого, заплывшего глаза я смотрел на свои окровавленные руки, с трудом понимая, что произошло.
Пошатываясь, я побрёл к выходу из клетки, цепляясь за сетку октагона. Ноги подкашивались, каждый шаг давался с невероятным трудом. Настил казался бесконечным. Добравшись до ступеньки, ведущей вниз, я споткнулся, потеряв равновесие. Но внезапно чья-то сильная рука перехватила меня за плечо, резко удержав от падения.
– Мик, что, чёрт возьми, произошло? – встревоженный голос Рафаэля прогремел совсем рядом.
Лицо лучшего друга, искажённое тревогой, плыло перед моим затуманенным взглядом. Раф быстро, но внимательно осмотрел меня с ног до головы, морщась при виде моих травм.
– Твою мать… – процедил он сквозь зубы, подхватывая меня под руки. – Пойдём, обработаем раны.
Раф практически донёс меня на себе в раздевалку, где осторожно усадил меня на скамью. Опустившись на неё, я откинул голову назад, закрыл глаза, пытаясь привести дыхание в норму.
– Не смей засыпать, Микеле! – его голос звучал жёстко, но в нём была забота.
Не теряя ни секунды, он принялся за дело. Скинув с моих рук окровавленные перчатки, бросил их в угол. Затем, повернувшись ко мне с решительным выражением на лице, скомандовал:
– Выплюнь капу! Давай, Микеле!
Я послушно разжал зубы, ощущая во рту хлюпанье крови, смешанной со слюной. Раф ловко подхватил выпавшую капу, брезгливо поморщившись при виде окровавленного куска пластика, и бросил его в мусор. Затем быстро раскрыл аптечку и достал перекись водорода, вату, бинты и тюбик с мазью. Взглянув на мои повреждения, он без лишних слов принялся за дело.
Я поморщился, когда Раф приложил смоченный в перекиси тампон к рассечённой брови – жжение было привычным, но от этого не менее неприятным.
– Сам виноват! – пробурчал друг, не отрываясь от работы, и я не мог не заметить, что его голос дрожал от подавляемой ярости.
Я лишь молча кивнул, стиснув зубы. Мы оба прошли через это уже не раз, и ритуал обработки ран давно стал привычным. Раф действовал быстро и умело, его движения были отточены многолетней практикой. Закончив с лицом, он перешёл к ссадинам и гематомам на руках. Каждое прикосновение ватного тампона вызывало новую волну боли, но я терпел, стиснув зубы.
Закрыв глаза, я попытался отвлечься от кошмара, творящегося с моим телом, и тут же в затуманенном сознании вспыхнул образ Серафины: её испуганные, полные слёз глаза, светящиеся в темноте. Физическая боль, которую я чувствовал каждой клеточкой своего тела, меркла, превратившись в ничто по сравнению с тем, что она пережила из-за меня…
Внезапно другая картина затопила мой разум, вытеснив образ Серафины: Марсела стоит передо мной, её прекрасные глаза полны слёз, губы дрожат, она умоляет меня поговорить с ней. Я чувствовал, как во мне поднимается волна непередаваемого чувства вины и боли. Эти две женщины, такие разные – Серафина, моя жена, мой долг, и Марсела, моя сестра, моя кровь, – два лучика света в непроглядной тьме моей души, два ангела, которых я обязан защищать. Именно ради них, ради их счастья и спокойствия, ради их безопасности я должен бороться с чудовищем, которое живёт внутри меня.
Давняя, почти забытая идея вновь вспыхнула с новой силой, обретая глубокий смысл и превращаясь в символ моей борьбы с тьмой, в клятву защитить тех, кто мне дорог. И требовала немедленного действия, как зов, которому не могли отказать ни сердце, ни разум.
– Нужно… сделать это сейчас. – прохрипел я, с трудом разлепляя веки. Голос мой был слабым, но в нём звучала стальная решимость. – Надо набить татуировку.
Раф замер, ватный тампон завис в воздухе. Он поднял голову, его взгляд, полный смеси недоумения и тревоги, остановился на мне.
– Ты бредишь? – в его голосе слышалось неподдельное беспокойство, смешанное с нотками раздражения. – Какая, к чёрту, татуировка?! Ты ходячий мешок с переломанными костями, тебе в больницу надо!
Ярость, всё ещё бурлящая во мне, подпитывала мою решимость.
«Сейчас… пока боль свежа… а образы Серафины и Марселы так ярко горят передо мной… Это должно стать напоминанием, клятвой, высеченной на моей коже, на моей душе…» – лихорадочно думал я, цепляясь за эту идею, как за спасительную соломинку.
– Мне плевать. – отрезал я, игнорируя его слова. – Мне нужно это сейчас же. Отвези меня к Леону.
Я попытался подняться, но острая боль в рёбрах заставила меня застонать и упасть обратно на скамью.
– Сиди, идиот! – рявкнул Раф, схватив меня за плечо. – Сначала я разберусь с твоими травмами, а потом, если ещё будешь жив, отвезу тебя к нему.
Он продолжил обрабатывать раны, бормоча что-то сквозь зубы про моё упрямство, про то, что я совсем спятил, что веду себя как капризный ребёнок. Но я почти не слушал его ворчание. Все мысли, всё моё существование сейчас сузилось до одной точки – до жгучей, почти физической потребности выжечь на своей коже этот символ.