Все началось с «Великой алхимии».
В среду, 5 апреля 1978 года, в Париже, в небольшом семейном кафе «Луазон бьен дюмтэ» собралась обычная компания. Половину компании составляли люди, прожившие в этом районе всю свою жизнь, и помнившие, как в «Луазон бьен дюмтэ» проводили время их родители и даже деды. Другая половина состояла из студентов, артистов, журналистов и художников, живших на съемных квартирах в шаговой доступности от кафе. Посторонние, в особенности туристы, заходили сюда крайне редко, чему втайне радовался, несмотря на интересы бизнеса, хозяин кафе Готье Перра. Он любил и сам поболтать с завсегдатаями, любил вникать в их секреты и личные дела, советовать, ободрять, похлопывать по плечу. Посетители же, которые с первого взгляда не нравились месье Перра, удостаивались такого холодного приема, что у них и мысли не возникало прийти сюда второй раз.
Итак, в эту среду все шло как обычно. Первым из завсегдатаев пришел граф Жан-Марк де Труасу со своей неизменной тростью и раскрыл ожидавшую его свежую «Фигаро». Потом подтянулись остальные, и в течение часа все 12 столиков в открытом с двух сторон зале были заняты. Последним прибежал самый молодой член общества, выпускник профессионального колледжа Эрнесто Рохо, прибывший в Париж учиться с какого-то далекого полинезийского острова.
Готье Перра стоял возле барной стойки и благодушно наблюдал, как из отдельных реплик, перебрасываемых между столиками, постепенно, как чай в прозрачном чайнике, заваривается общая беседа.
– Э, нет, нет, нет, – закричал вдруг Перра. – Только не здесь! Спасибо!
К кафе подошел и занял один из уличных стульев высокий чернокожий мужчина в большой круглой красно-зелено-желтой вязаной шапке, из-под которой свешивались длинные седые волосы. Одет он был в потертые джинсы и выцветшую красную майку с изображением стилизованного барабана, украшенного кругом с изображением раскрытой ладони. В руках незнакомец держал большой африканский деревянный барабан, покрытый орнаментом, и японский бумбокс. Он сел и зажал барабан между колен, явно намереваясь играть.
Это было слишком даже для толерантного свободомыслящего леволиберального Готье Перра.
– Нет, нет, идите, пожалуйста, месье! Тут не дискотека. Если вы ничего не заказываете…
Бродяга спокойно взглянул на Перра, пожал плечами и встал. Но тут вмешался граф де Труасу.
– Погодите, Готье! Будьте же гостеприимны! Лично мне этот господин интересен, – и, обращаясь к нему, спросил: – Могу я угостить вас чашкой кофе и задать несколько вопросов?
– Если можно – стакан воды. А вопросы, пожалуйста, задавайте.
Перра неодобрительно поглядел на бродягу, но авторитет графа де Труасу – известного ученого-антрополога и самого дорогого гостя его заведения – перевесил его недовольство. Он сделал знак бармену.
– Откуда вы, месье?
– С Ямайки.
– Но у вас очень неплохой французский.
– Да, так получилось.
– Простите, а что это за символ у вас на майке? Это не Ямайка… Юго-Западная Африка?
– Этот символ я создал для себя сам.
– А на каком же языке вы поете?
– Я пою на том языке, на котором меня слушают.
– Отличный ответ! – воскликнул де Труасу. – Друзья мои, вы не будете возражать, если я попрошу этого месье спеть для нас?
Все двенадцать столиков кивнули в знак согласия.
– Что же вы поете?
– Я пою песни собственного сочинения. Я несколько нескромно называю их балладами.
– Реггей? – спросил кто-то.
– Я не очень разбираюсь в стилях. На Ямайке и в Африке, которую я изучаю, есть много стилей, и я использую тот, который лучше всего раскрывает содержание баллады.
– Что же вы нам споете сегодня?
– С вашего позволения, я исполню балладу «Великая алхимия».
Музыкант извлек из кармана две свечи, поставил их перед собой, зажег, включил бумбокс и под аккомпанемент записанной гитары начал петь.
В комнате на стене висит пропахшая пылью голова лося с ветвистыми рогами. Круглый стол, стулья на гнутых ножках. У окна – колыбелька в виде плетеной корзины на качающейся подставке. На другой стене – портреты в рамках. На одном из портретов – лицо с остроконечными усами. Каждый вечер из тех немногих, что он живет на свете, эти усы нависают над ним и колют в лоб. Они пахнут соленым, сухим и старым, отчего тело начинает чесаться, но почесаться нельзя, потому что ручки и ножки спеленаты, и он начинает плакать. Тогда колыбелька начинает качаться, и новорожденный граф де Труасу слышит странные заунывные звуки. Но сейчас он один.
Он спит, но почему-то видит всю комнату. Нет, он видит весь дом. Мужчина в огромном красном халате, пахнущем так же, как его усы, сидит в кресле на веранде. Он пускает дым из трубки и самодовольно щурится на солнце. В одной из верхних комнатушек черная женщина, грудь которой пахнет молоком, торопливо одергивает юбки и убирает свои жесткие вьющиеся волосы под белый кружевной чепчик. В другой комнате, внизу, за письменным столом между роялем и трюмо, на стуле сидит другая женщина, затянутая в тугое белое платье. Она и сама вся белая, как ее платье, и густо пахнет ненастоящими цветами. Она читает, держа книгу у носа. Нет, она не читает – она кусает губы, а пенсне надела, чтобы думать, что читает. Она хочет плакать, но плакать бессмысленно, потому что некому будет ее покачать.
Долго сидит так белая женщина. Потом она вдруг бросает книгу на пол, встает и идет к трюмо. Она выдвигает ящик, и из его глубины, грубо разворошив груду склянок, гребешков и пудрениц, извлекает большой кухонный нож с заскорузлой рукоятью. Она прячет нож под белой шалью, открывает дверь и идет, как сомнамбула, по коридору. Она идет в комнату с колыбелькой.
Она заходит, делает шаг, другой, третий, дрожащей рукой поднимает нож и заносит его над спящим графом. В этот момент открывается дверь и черная женщина, на мгновение остолбенев, бросается к ней. Она успевает перехватить ее руку и отталкивает от колыбельки. Нож падает на толстый мягкий ковер. Белая женщина бросается на черную женщину и исцарапывает ей лицо. Черная женщина не пытается ответить тем же – она только охватывает белую женщину руками, и обе падают на ковер.
Не издавая ни звука, они катаются по полу. Чепчик потерян, и жесткие курчавые волосы, вырванные длинными белыми пальцами профессиональной пианистки, клоками разлетаются по комнате. В какой-то момент белая женщина оказывается сверху и умудряется так тряхнуть свою противницу, что та на мгновение теряет ориентацию. Цепкие пальцы смыкаются на горле. Черная женщина широко открывает глаза и рот, ее тело сотрясается в конвульсиях, ее ноги поднимаются, словно она хочет перекувыркнуться, но запутываются в месиве юбок.
Толстый ковер заглушает все звуки, но не запахи. Цветы, молоко, усы, пот и еще что-то очень странное смешиваются в один сладковато-прелый запах. Тельце начинает чесаться, он плачет.
Прошло шестьдесят лет, а голова лося и сейчас висит на том же месте. Сегодня же граф прикажет снять ее и убрать с глаз долой – продать или выкинуть, все равно. Этот свидетель больше не нужен, вместе с ним уйдет прошлое. Стало легко. Теперь все будет по-другому. Граф Жан-Марк де Труасу опустил руки под стол, положил их на колени и незаметно для окружающих помахал кому-то ладонью.
Очевидно, уличный музыкант пропевал каждый куплет дважды – на французском и на английском, потому что прекрасно владеющий английским Эрнесто Рохо потом уверял, что запомнил многие строфы именно на английском, тогда как все остальные цитировали французские строки.
Впоследствии не удалось достичь согласия и по вопросу содержания баллады. Каждый определенно понял, о чем пел музыкант. Каждому на мгновение стало понятно, почему его жизнь сложилась именно так, а не иначе. Удачи, невзгоды и соединяющие их случайности выстроились вдруг в бесконечно сложную, но прозрачную цепь Великой алхимии. Понимание стерлось с последним ударом барабана, а ощущение осталось.
Когда поэт закончил петь, все еще довольно долго сидели молча. Он спокойно ждал.
Первым опомнился де Труасу.
– Вы не поужинаете с нами?
– С удовольствием. Тем более, что я, собственно, и хотел заработать на ужин. Большего мне не надо.
Так началось знакомство. Звали поэта Джозеф Джиби. Поужинав, он попрощался и пообещал прийти ровно через неделю. Граф де Труасу смотрел ему вслед, пока красная майка с изображением барабана и раскрытой ладони не затерялась в толпе прохожих.