III. Затерянный корабль

Пусть даже ты делаешь в море все как следует, исполняешь все правила, рано или поздно оно тебя убьет. Но если ты хороший моряк, по крайней мере, ты будешь знать, где находишься в момент своей смерти.

Джастин Скотт. Морской охотник

Он терпеть не мог кофе. Он выпил тысячи чашек горячего и холодного кофе во время бесконечных ночных вахт, трудных и ответственных маневров, погрузок и разгрузок в портах, в минуты разочарований, нервного напряжения и опасностей; однако он так ненавидел этот горький вкус, что воспринимал его только в сочетании с молоком и сахаром. На самом деле кофе для него был тонизирующим средством, таким же, как для других – рюмка спиртного или сигарета. Курить он бросил давно. Что же до спиртного, то он крайне редко употреблял его в море, да и на суше не часто переходил отметку Плимсолла, загружая в трюм не больше двух порций джина. И лишь когда ситуация, компания или место требовали значительных доз спиртного, он сознательно позволял себе пить «сколько влезет». И в таких случаях, как и большинство известных ему моряков, он был способен поглотить невероятные количества чего угодно со всеми последствиями, которые это влечет за собой в тех географических точках, где мужья блюдут добродетель своих жен, полицейские поддерживают общественный порядок, а вышибалы ночных клубов следят, чтобы клиенты вели себя как положено и не удирали, не заплатив по счету.

Сегодня вечером об этом и речи не было. Порты, моря и вся его предыдущая жизнь находились слишком далеко от столика, за которым он сидел у входа в пансион на площади Санта-Ана, глядя на прохожих и болтающих в барах людей. Он заказал джин с тоником, чтобы отбить вкус кофе, липкая чашка еще стояла перед ним – по неловкости своей он всегда, размешивая сахар, проливал кофе на блюдечко, – и откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы тужурки и вытянув ноги под столом. Он устал, но оттягивал минуту, когда придется лечь в постель. «Я тебе позвоню, – сказала она. – Позвоню сегодня вечером или завтра. Дай мне подумать немного». На вечер у Танжер была запланирована встреча, отменить которую она не могла, а потом она должна с кем-то поужинать, так что ему придется подождать. Это она ему сказала в полдень, когда они дошли до перекрестка проспекта Альфонсо XII и Пасео Инфанты Исабель и Танжер попрощалась, не позволив себя провожать. Резко повернулась к нему и протянула руку, крепкое пожатие которой он хорошо помнил. Кой спросил ее, куда она, черт возьми, собирается ему звонить, ведь в Мадриде у него нет ни жилья, ни телефона и вообще ничего, а багаж его – в камере хранения на вокзале. И тут он впервые увидел, как Танжер смеется. То был очень искренний смех, вокруг глаз у нее собрались морщинки, от которых, как ни странно, она очень помолодела и похорошела. Такой славный смех – как у мальчишки, с которым сразу же хочется сойтись поближе, поскольку интуиция подсказывает, что он станет отличным товарищем – и для игр, и для приключений. Именно так она и смеялась, держа его руку в своей, потом, извинившись за неуместную веселость, секунду-другую смотрела на него задумчиво, хотя смех еще не окончательно исчез с ее лица. Затем назвала пансион на площади Санта-Ана, напротив театра Эспаньоль, – она там жила два года в студенческие времена. Чисто и недорого. «Я тебе позвоню, – сказала она. – Увидимся мы или не увидимся, но я тебе обязательно позвоню, сегодня или завтра. Даю тебе честное слово».

Вот он и сидит здесь, перед пустой чашкой из-под кофе, уже отхлебнув джина с тоником – голубого в баре пансиона не нашлось, – который официантка только что ему принесла. Сидит и ждет. Весь вечер он не двигался с места, тут и поужинал бутербродом с пережаренной телятиной, запил его бутылкой минеральной воды, заранее предупредив, где его найти, если будут звонить. Кроме того, она могла и просто зайти сюда, и он не отводил глаз от дальнего конца площади, чтобы высмотреть ее в ту минуту, когда она спустится сюда по улице Уэрта или по какой-нибудь другой из тех, что сбегают сюда от Пасео-дель-Прадо.

За припаркованными у тротуара автомобилями, между скамейками, стоявшими на площади, что-то бурно обсуждали нищие, пустив по кругу бутылку вина. Весь вечер они просили милостыню, шныряя по террасам уличных кафе, а теперь подводили итоги дня. Их было четверо – трое мужчин и одна женщина, а у ног одного из мужчин пристроилась собачонка. От входа в отель «Виктория» за ними пристально наблюдал жандарм, по виду – настоящий Робокоп; заложив руки за спину и широко расставив ноги, он стоял на том самом месте, откуда минуту назад прогнал женщину-попрошайку. После того как Робокоп исполнил свой долг, она, пробираясь между столиками, подошла к Кою.

– Дай немного денег, приятель, – сказала она бесцветным голосом, глядя перед собой невидящими глазами. – Дай.

«А она еще молодая», – подумал Кой, наблюдая, как компания нищих с собачонкой подбивает свою бухгалтерию. Давая ей монетку, он заметил, что, несмотря на испещренную пятнами кожу, русые с сединой волосы и смотрящие в никуда глаза, она еще сохраняла следы былой красоты: красиво очерченные губы, высокие скулы, осанку, тонкие, исхудавшие руки с длинными грязными ногтями. «Суша вредна человеку, – подумал он в который раз. – Она овладевает человеком и пожирает его, как сожрала тот парусник в Старом порту». Кой посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях, и отметил первые признаки разложения – ту неизбежную проказу, которую нельзя не подхватить в городах, на обманчиво твердой земле, общаясь с другими людьми и дыша сухим, пресным воздухом. «Хорошо бы поскорее в море, – сказал он себе. – Хорошо бы найти какую-нибудь посудину, которая ушла бы в море со мной на борту, пока еще не поздно. Пока я еще не подхватил тот вирус, что разъедает сердца, лишает их компаса и управления и в конце концов на верную гибель выбрасывает на берег с подветренной стороны».

– Вас к телефону.

Официантка только глаза раскрыла: он тут же вскочил и большими прыжками промчался по коридору, который вел в холл пансиона. Раз. Два. Прежде чем взять трубку, он досчитал до пяти, чтобы выровнялось дыхание. Три, четыре, пять. Я слушаю. На том конце провода была она; вежливо и спокойно извинилась за столь поздний звонок. Да нет же, ответил он, еще совсем не поздно. Он ждал ее звонка. Перехватил бутерброд на террасе пансиона, а сейчас приступает к джину с тоником. Она еще раз извинилась, он снова повторил, что время совсем не позднее, и на линии установилось молчание. Кой оперся о стойку и принялся рассматривать сложный рисунок вен и сухожилий на своей широкой, короткопалой, сильной – отнюдь не аристократической – руке, ожидая, когда она заговорит. «Она лежит на диване, – подумал он. – Сидит на стуле. Уже забралась в постель. Она одета, нет, раздета, уже в пижаме. Или в ночной сорочке. Она босиком, перед ней открытая книга. Или включенный телевизор. Она лежит на спине. Или на животе. И ее веснушчатая кожа в свете лампы отливает старым золотом».

– Тут мне кое-что пришло в голову, – наконец сказала она. – Мне пришло в голову кое-что, и, может быть, тебя это заинтересует. У меня есть для тебя предложение. И я решила спросить, не придешь ли ты ко мне. Да, прямо сейчас.

Однажды, когда Кой плавал третьим помощником, у него произошла встреча с женщиной. Встреча длилась минуты две – ровно столько времени, сколько потребовалось яхте – женщина загорала на ее корме, – чтобы пройти мимо «Отаго», а Кой в те минуты с мостика всматривался в море. Над палубой мерно стучали молотки, которыми матросы обивали ржавчину с корпуса перед тем, как покрыть его суриком. Торговое судно стояло на якоре между Маламокко и мысом Саббиони, по ту сторону Лидо солнце сверкало в Венецианской лагуне, а за нею, тремя милями дальше, виднелись колокольня и купола Святого Марка и крыши городских домов, плывущих в отраженном блеске света и песка. Слабый вест, узлов восемь-десять, покрывал море легкой рябью и разворачивал корабли кормой к пляжам, испещренным разноцветными зонтиками и кабинками. Этот же бриз привел сюда из прохода Маламокко яхту, и вот элегантная белизна поднятых по штирборту парусов скользила мимо Коя в полукабельтове. Он схватился за бинокль, чтобы получше рассмотреть яхту, он восхищался изысканностью обводов деревянного лакированного корпуса, оснасткой и сияющими на солнце металлическими деталями. У руля стоял мужчина, а на самой корме сидела и читала книгу женщина. Кой направил на нее бинокль: ее светлые волосы были собраны на затылке, а весь облик напоминал тех одетых в белое женщин начала века, которых так легко воображаешь себе в этих местах или на Ривьере. Тех красивых праздных женщин, чьи лица прятались под широкими полями шляп и зонтиками. Сфинксов, чуть опускавших веки, созерцая синеву моря, читая или просто храня молчание. Кой жадно изучал это лицо через двойные цейсовские линзы, разглядывал линию профиля, опущенный подбородок, глаза, сосредоточенно устремленные в книгу, выбившиеся волосы на висках. В прежнее время, подумал он, из-за таких женщин мужчины убивали друг друга, разорялись и ставили на карту свое доброе имя. Ему хотелось увидеть того, кто, возможно, ее достоин, но, переведя окуляры бинокля на человека у руля, он только и смог разглядеть, что мужчина стоит, повернувшись к другому борту, и лица его в этом ракурсе не рассмотришь, видны лишь седые волосы и загорелое тело. Яхта удалялась, и, не желая терять последние мгновения, Кой снова направил бинокль на женщину. Секундой позже она подняла голову, посмотрела прямо в бинокль, на Коя, глядя через расстояние и линзы ему в глаза. Взгляд был не мимолетный, не пристальный, не любопытный, не безразличный. То был взгляд спокойного и уверенного в себе существа, и казался он неземным. И Кой спросил себя, сколько же поколений женщин должно было смениться, чтобы они научились так смотреть. В это мгновение он страшно смутился, потому что рассматривал ее так пристально; в замешательстве он опустил бинокль и только теперь, глядя на яхту невооруженным глазом, понял: взгляд этот, глубоко проникший в его душу, был случайным: женщина просто рассеянно смотрела на стоявший на якоре корабль, который яхта миновала, направляясь в открытое море. Кой на мостике, облокотившись на поручень, наблюдал за тем, как яхта уходит все дальше и дальше в Адриатику. А когда спохватился и опять поднес бинокль к глазам, увидел лишь корму и черные буквы названия: «Riddle» – «Загадка».

Кой был не слишком умен. Он много читал, но только про море. Однако детство его прошло в окружении бабушек, тетушек и кузин на берегах другого – внутреннего и древнего – моря, в одном из средиземноморских городков, где тысячи лет женщины в черном собирались по вечерам, чтобы поговорить вполголоса или молча понаблюдать за мужчинами. Из той поры он вынес некий атавистический фатализм, парочку расхожих истин и развитую интуицию. И теперь, сидя перед Танжер Сото, он думал о женщине с яхты. В конце концов, решил он, возможно, что это – прежняя, та самая женщина, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто другой, ибо этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы – ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь, в чем Кой до странности был уверен. А кроме того и прежде того, нужно быть самкой, женщиной, чтобы во взгляде отражалась эта смесь пресыщенности, мудрости, утомленности. И чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых Троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они порой даже любили, чаще боялись и – почти без исключений – рано или поздно начинали презирать.

– Хочешь еще льда? – спросила она.

Он покачал головой. Есть женщины, чуть ли не с испугом завершил он ход своей мысли, которые обладают таким взглядом с рождения. Тем взглядом, каким смотрели на него сейчас в маленькой гостиной, окна которой выходили на Пасео Инфанты Исабель и на освещенное здание из стекла и кирпича – вокзал Аточа. «Я расскажу тебе одну историю», – сказала она, едва Кой вошел. Танжер закрыла дверь и провела его в гостиную; за ней неотступно следовал лабрадор с короткой золотистой шерстью, который сейчас сидел рядом и смотрел на Коя темными печальными глазами.

– Я расскажу тебе одну историю про кораблекрушения и погибшие корабли – уверена, ты любишь такие истории, – и, пока я буду говорить, ты не раскроешь рта. Ты не будешь спрашивать меня, правда это или выдумка, и вообще ни о чем не будешь спрашивать, ты будешь молчать и пить чистый тоник, потому что я, как ни жаль, вынуждена тебе сообщить, что ни голубого, ни какого другого джина у меня в доме нет. Потом я задам тебе три вопроса, на которые ты ответишь только «да» или «нет». После чего я разрешу тебе задать мне один вопрос, один-единственный, и на сегодня хватит: ты вернешься в пансион и ляжешь спать. И это все. Договорились?

Кой ответил, избегая местоимений: «Договорились»; ответил, быть может, несколько рассеянно, однако вполне хладнокровно уяснив поставленные условия. Потом он сел, куда она показала, – на диван с бежевой обивкой, располагавшийся на красивом ковре; в этой гостиной с белыми стенами, на одной из которых висела фотография в рамочке, под ней – комод, в центре, под люстрой, – столик в мавританском стиле, еще – телевизор и видеомагнитофон, пара стульев, стол с компьютером возле шкафа, набитого книгами и бумагами, и музыкальный центр – из его динамиков доносился голос Паваротти, а может, и не Паваротти, он пел что-то на манер Карузо. Кой пробежал глазами по книжным корешкам: «Иезуиты и бунт против Эскилаче», «История искусства и науки мореплавания», «Министры Карла III», «Практическое применение исторической картографии», «Mediterranean Spain Pilot»[5], «Зеркала одной библиотеки», «Мореплаватели и кораблекрушения», «Каталог исторической картографии Испании. Собрание Морского музея», «Лоции средиземноморского побережья Испании»… Были тут романы и другие книги: Айзек Динесен, Лампедуза, Набоков, Лоренс Даррелл – тот самый автор «Александрийского квартета», книжка под названием «Зеленый огонь» некоего Петера В. Райнера, «Зеркало морей» Джозефа Конрада и так далее и тому подобное. Из этих книг Кой не читал ничего, кроме Конрада. Его внимание привлекла книжка на английском, название которой совпадало с названием известного ему фильма: «Мальтийский сокол». На желтом переплете старого потрепанного томика – черный сокол и женская ладонь, на которой лежали монеты и драгоценные камни.

– Это первое издание, – сказала Танжер, заметив, что́ он разглядывает. – Вышла в Соединенных Штатах в День святого Валентина тысяча девятьсот тридцатого года. Цена – два доллара.

Кой взял книжку в руки. «Дэшиел Хэммет» – значилось на переплете, автор «Проклятия Дейнов».

– Я видел этот фильм.

– Конечно видел. Его все видели. – Танжер повела рукой в сторону шкафа. – Сэм Спейд виноват в том, что я впервые изменила капитану Хаддоку.

На полке, чуть в стороне от всего остального, стояло полное собрание серии «Приключения Тинтина». Рядом с матерчатыми корешками тонких и длинных книжиц он увидел маленький кубок чеканного серебра и почтовую открытку. На ней Кой узнал вид Антверпенского порта с собором в глубине. У кубка не было одной ручки.

– Ты читал это в детстве?

Он все еще смотрел на кубок. «Детские соревнования по плаванию, 19…» Дату прочитать было трудно.

– Нет, – ответил он. – Я знаю про эти книжки, может, даже перелистал одну-другую. Что-то помню про метеорит, который падает в море.

– «Таинственная звезда».

– Наверное.

Квартира не была роскошной, но выглядела на порядок выше среднего. Диванные подушки, обтянутые хорошей кожей, на стене – старинная картина, явно оригинал: писанный маслом пейзаж с рекой и вполне приемлемым парусником – хотя, отметил он, для такой реки и такого ветра парусов надо бы поставить побольше, – со вкусом подобранные шторы на двух окнах, которые выходили на улицу, кухня, откуда она принесла ему тоник и лед, сияла чистотой: там он успел заметить микроволновку, холодильник, стол и табуретки темного дерева. Одета женщина была почти так же, как утром, только вместо блузки натянула тонкий хлопковый свитер и сняла туфли. Ноги в черных чулках бесшумно, по-балетному переступали по квартире, и за женщиной всюду следовал лабрадор. «Так двигаться не научишься», – подумал Кой. Сознательно – ни за что. Человек двигается либо так, либо иначе». Женщина садится, разговаривает, ходит, наклоняет голову, прикуривает сигарету так, как она это делает. Чему-то можно научиться, чему-то – нет. Как бы ни хотелось, определенную границу никто не переступит, если это в человеке не заложено. Жесты. Выражение лица. Манеры.

– Ты что-нибудь знаешь про кораблекрушения?

Вопрос сбил его с мысли, и он хрипло хохотнул, не отрываясь от стакана.

– Полного кораблекрушения мне потерпеть пока не довелось, если ты об этом… Но все еще впереди.

Она сдвинула брови. Ирония ей была сейчас ни к чему.

– Я говорю о старинных кораблекрушениях. – Она по-прежнему смотрела ему прямо в глаза. – О давно затонувших кораблях.

Он дотронулся до носа, прежде чем ответить: не слишком много. Кое-что, конечно, читал. И разумеется, знал все эти байки, которые так любят рассказывать моряки.

– Ты когда-нибудь слышал о «Деи Глории»?

Он попытался припомнить. Название корабля звучало знакомо.

– Десятипушечный парусник, – сказала она. – Затонул у юго-восточного побережья Испании четвертого февраля тысяча семьсот шестьдесят седьмого года.

Кой поставил стакан на низенький столик. Воспользовавшись тем, что он переменил позу, собака лизнула ему руку.

– Иди сюда, Зас, – сказала Танжер. – Не приставай.

Пес не сдвинулся с места. Он так и сидел возле Коя и лизал ему руку, и Танжер извинилась. На самом деле это не ее собака, сказала она, а ее подруги, с которой они вместе жили в этой квартире, но месяца два назад из-за работы подруге пришлось уехать в другой город, и теперь она все время в разъездах. Так что Танжер досталась ее доля квартиры и Зас в придачу.

– Не беспокойся, – сказал Кой. – Я люблю собак.

Так оно и было. Особенно охотничьих собак, верных и спокойных. Когда-то в детстве у него был сеттер цвета корицы, который смотрел так же, как Зас, а потом еще один песик – тот поднялся на борт «Даггу IV» в Малаге и жил на судне, пока его не смыло волной на траверзе мыса Бохадор. Кой почесал Заса за ушами, и тот всем телом потянулся к его руке, весело виляя хвостом. Гав.

И тут Танжер начала рассказ о затонувшем корабле.

Бригантина называлась «Деи Глория». Она вышла из Гаваны 1 января 1767 года с двадцатью девятью членами экипажа и двумя пассажирами на борту. В грузовой накладной указывались хлопок, табак и сахар, пункт назначения – порт Валенсия. Хотя официально бригантина принадлежала арматору Луису Форнету Палау, в действительности «Деи Глория» была собственностью ордена Иисуса. Как выяснилось позже, Форнет Палау был у иезуитов подставным лицом, через его посредство они руководили маленькой торговой флотилией: она предназначалась для перевозки пассажиров и торговли, которую орден, в то время чрезвычайно могущественный, вел со своими миссиями и поселениями обращенных в истинную веру индейцев в соответствии со своими интересами в колониях. И «Деи Глория» была лучшим кораблем этой флотилии, быстроходным и хорошо вооруженным, что необходимо из-за постоянных нападений английских и алжирских корсаров. Бригантиной командовал доверенный человек – капитан по имени Хуан Баутиста Элескано. Этот опытный моряк родом из Бискайи состоял с иезуитами в очень тесных отношениях, поскольку его брат, падре Сальвадор Элескано, был одним из главных помощников генерала ордена в Риме.

В первые дни плавания бригантине пришлось бороться с противным ветром, однако вскоре она поймала ветры третьего и четвертого квадрантов, что помогло преодолеть Атлантику с ее бурями и штормами. Когда бригантина находилась к юго-западу от Азорских островов, ветер усилился – и настолько, что скоро начался шторм, повредивший мачты; помпы работали безостановочно. К этому времени «Деи Глория» достигла тридцать пятой параллели и продолжала путь на восток без особых неприятностей. Потом пришлось лавировать в направлении Кадисского залива, с тем чтобы избежать левантинца, дующего из пролива, а второго февраля, не заходя ни в один порт, она уже миновала Гибралтар. На следующий день она обогнула мыс Гата и дальше двигалась на север уже в виду берега.

С этого времени положение стало усложняться. Днем третьего февраля с кормы бригантины был замечен парус. Пользуясь юго-западным ветром, неизвестное судно быстро приближалось, и скоро стало видно, что их догоняет шебека. «Деи Глория» шла под одним только кливером, но шебека, находившаяся уже в одной миле, показалась капитану подозрительной, и он приказал добавить парусов. Шебека спустила испанский флаг, тем самым продемонстрировав, что является корсаром, и стала открыто преследовать бригантину. Это было алжирское судно: в этих водах часто случалось, что алжирцы меняли флаг, под которым ходили, и использовали Гибралтар как свою базу. Позднее удалось установить, что шебека называлась «Черги», а командовал ею бывший офицер Британского флота – некий Слайн, известный также как капитан Майзен или Мисиан.

В этих водах пиратское судно имело тройное преимущество. С одной стороны, ход у него был быстрее: из-за повреждений мачт и такелажа бригантина не могла развить большой скорости. Кроме того, корсару благоприятствовал ветер, позволявший шебеке заходить с подветренной стороны и отжимать бригантину от берега. Но главное, он во всем превосходил «Деи Глорию»: это был настоящий военный корабль, его многочисленный экипаж состоял из военных моряков, и пушек на его борту находилось по меньшей мере двенадцать против десяти на бригантине, которые к тому же были меньшего калибра, и стрелять из них пришлось бы торговым морякам. Однако погоня продолжалась весь остаток дня и всю ночь. Вероятно, не имея возможности искать убежища в Агилас, от которого шебека отрезала бригантину, капитан решил идти в залив Масаррон или Картахену, чтобы оказаться под защитой артиллерии тамошних фортов, если им не повезет раньше и они не встретят испанский военный корабль, который придет им на помощь. Но к утру, когда бригантина потеряла одну стеньгу, а пиратское судно находилось в непосредственной близости, у нее оставалось всего две возможности: либо спустить флаг, либо вступить в бой.

Капитан Элескано был настоящий моряк. Он не сдался, и «Деи Глория» открыла огонь, как только корсары приблизились на расстояние выстрела. Артиллерийская дуэль состоялась в нескольких милях юго-западнее мыса Тиньосо, была краткой и ожесточенной, корабли сошлись почти борт к борту, и экипаж бригантины – торговые моряки – сражался мужественно. Один удачный выстрел поджег «Черги», но «Деи Глория» потеряла фок-мачту, и корсар пошел на абордаж. Его пушки сильно повредили бригантину, вода в трюмах прибывала, а сделать ничего уже было нельзя: экипаж понес большие потери. И тут, по одной из тех случайностей, какие бывают только в море, на «Черги» что-то взорвалось, и она взлетела на воздух в то самое время, когда ее люди уже изготовились цеплять бригантину абордажными крюками. Все они погибли сразу же, но взрывом снесло последнюю мачту на «Деи Глории», и она стала еще быстрее погружаться в воду. На поверхности моря еще дымились обломки шебеки, когда «Деи Глория» камнем пошла на дно.

– Камнем, – повторила Танжер.

Всю эту историю она рассказала очень точно, без отступлений и риторических излишеств. А интонации, подумал Кой, были такие же нейтральные, как у ведущих теленовостей. От его внимания не укрылось, что она уверенно придерживалась нити рассказа, не колеблясь излагала детали, не сомневалась в датах. Даже описание погони за «Деи Глорией» она сделала технически правильно. Из этого следовало, что, каковы бы ни были ее мотивы, урок свой она выучила хорошо.

– Из корсаров никто не спасся, – заговорила она снова. – Что же до «Деи Глории», то вода была холодной, а берег далеко. До шлюпки, спущенной на воду перед боем, добрался только пятнадцатилетний юнга. Он дрейфовал, ветром и течением его сносило на юго-восток, и через день его подобрали в пяти-шести милях от Картахены.

Она умолкла, потянувшись за пачкой «Моряка» – тех же сигарет, что курила в Барселоне. Кой смотрел, как аккуратно она открывает пачку, как берет в рот сигарету. Она предложила закурить и ему, но он отказался.

– Когда его доставили в Картахену… – Танжер наклонилась и прикурила от спички, которую прикрыла, словно от ветра, – он рассказал о случившемся морским властям. Сообщил не так уж много – его потрясли события, бой и кораблекрушение. А на следующий день, когда мальчик должен был снова отвечать на вопросы, он исчез… Но как бы то ни было, ключевые сведения, которые позволяют разобраться в происшедшем, он дал. Кроме того, сообщил координаты того места, где затонула «Деи Глория»: капитан приказал определить их на рассвете, а мальчику было поручено их записать. У него в кармане даже сохранилась бумажка, на которой он карандашом отметил долготу и широту… Еще он сказал, что после того, как «Деи Глория» вошла в прибрежные испанские воды, штурман для своих расчетов пользовался картами Уррутии.

Танжер снова умолкла, выпуская дым. Одной рукой она подпирала локоть другой – той, в которой держала сигарету. Она молчала, словно хотела дать Кою время, чтобы он успел сообразить, в чем суть последнего ее замечания, сделанного таким же безразличным тоном, каким она рассказывала и все остальное. Он только дотронулся до своего носа, но промолчал. «Так вот что стоит, – думал он, – за всей этой историей: затонувший корабль и карта». Он тряхнул головой и чуть не расхохотался во все горло, и вовсе не от недоверия – во всех подобных историях могло быть столько же истины, сколько и выдумки, причем одно совершенно не исключало другого, – а просто от удовольствия, вполне понятного и естественного. Он чуть ли не физически ощущал это – море, атлас, тайна. Красивая женщина как бы между делом рассказывает, а он сидит напротив и слушает. И какая ему разница, верит она или не верит в историю «Деи Глории». Ему важно другое – то чувство, что грело его изнутри: эта женщина словно приподняла краешек завесы над пустотой, где проглянуло нечто от единственной в своем роде субстанции, из которой ткутся сновидения. Возможно, это имело какое-то отношение к ней и к ее намерениям, а о них он ничего не знал, но в первую очередь это имело отношение к нему самому. К тому, из-за чего некоторые люди делают сначала один шаг, потом другой, третий и идут по дороге, ведущей к морю, выходят к нему и, погруженные в мечты о том, как бы оказаться за линией горизонта, перебираются из одного порта в другой. Поэтому Кой только молча улыбнулся и заметил, как Танжер слегка прищурилась, будто ей попал в глаза дым от сигареты, однако он понимал, что его улыбка несколько сбила ее с толку. Он не был ни большим интеллектуалом, ни опытным соблазнителем, ему не хватало нужных слов. А еще он отдавал себе отчет, насколько неприглядны его внешность, грубые руки и неотесанные манеры. Но вот встать бы сейчас, подойти к ней, дотронуться до ее лица, поцеловать ее глаза, губы, руки… Да только он знал, что истолковано это будет наихудшим для него образом. Уложить бы ее на ковер и шепотом, на ухо поблагодарить за то, что сумела заставить его улыбнуться так, как улыбался он в детстве. За то, что она так красива и так обворожила его. И напомнила ему, что всегда есть какой-нибудь затонувший корабль, остров, убежище, приключение, какое-то место за морем на той размытой линии, где сны сливаются с горизонтом.

– Утром, – заговорила она снова, – ты сказал, что хорошо знаешь это побережье… Это правда?

Она сидела и вопросительно смотрела на него, не шевелясь, по-прежнему подпирая локоть одной руки другой и держа сигарету в пальцах. «Интересно, – подумал он, – как делают эту стрижку, такую асимметричную и такую совершенную. Как же, черт возьми, это делается?»

– Это первый из твоих трех вопросов?

– Да.

Он слегка вскинул плечи:

– Конечно правда. В детстве я там плавал, а потом сотни раз на чем только там не ходил – и вдоль самого берега, и в открытом море.

– Ты умеешь определять координаты по старинным картам?

Практичная. Вот точное слово. Она была практичной женщиной, все у нее по полочкам разложено. «Можно подумать, – слегка забавляясь, решил он, – что меня на работу нанимают».

– Если ты имеешь в виду карты Уррутии, то у него погрешность в одну минуту по широте означает ошибку в одну милю… – Он поднял руку перед собой, словно показывая по воображаемой карте. – В море всегда все относительно, но попробовать бы я мог.

И он погрузился в размышления. Ну вот, кое-что начинает проясняться. Зас снова лизнул руку, которую Кой протянул за стаканом, стоявшим на столике.

– В конце концов… – он отхлебнул тоника, – это моя профессия.

Она сидела, положив ногу на ногу, и покачивала ступней, затянутой в черный чулок. Склонив голову набок, смотрела на Коя: это означало, как Кой уже знал, что она что-то обдумывает или рассчитывает.

– Поработаешь на нас? – Она по-прежнему пристально смотрела на него сквозь дым своей сигареты. – Мы тебе заплатим, разумеется.

Несколько секунд он сидел с открытым ртом.

– Ты имеешь в виду: на тебя и на твой музей?

– Вот именно.

Он отставил стакан, закрыл рот, взглянул в преданные глаза Заса, оглядел комнату. Внизу, на улице, за автозаправочной станцией «Репсоль» и вокзалом Аточа, виднелась сложная вязь железнодорожных рельсов, освещенных лишь пятнами.

– Похоже, тебя это не очень привлекает, – прошептала она и презрительно улыбнулась. – Жаль…

Она наклонилась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, и свитер натянулся. «Господи, – подумал Кой. – На нее почти больно смотреть».

– Да нет, – сказал он. – Ты меня просто ошарашила. – И он скривил губы. – Вряд ли твой капитан второго ранга, твой шеф…

– Это мое дело, – перебила она. – Я могу сама подбирать сотрудников.

– Знаешь, на военно-морском флоте, наверное, достаточно компетентных людей, не сажавших свое судно на мель…

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он сказал себе: «Все, приехали, дружище. Поднимайся и застегивай тужурку, не то дама выставит тебя пинками. Ты этого заслуживаешь – за свое остроумие и длинный язык. За то, что ненормальный и вообще дурак».

– Послушай, Кой… – Она впервые произнесла его имя, глядя ему в глаза. – У меня есть одна проблема. Я провела исследование, я владею теорией и необходимыми сведениями… Но чтобы реализовать это, мне нужно кое-что еще. Море я знаю по книгам, кино, пляжам… По моей работе. Конечно, есть и книги; читая их, как бы переживаешь шторм в открытом море или стоишь рядом с Нельсоном в битве при Абу-Кире или Трафальгаре… Но мне нужен еще кто-то… Кто окажет мне практическую поддержку. Обеспечит, так сказать, связь с реальностью.

– Это я прекрасно понимаю. Но все это тебе может предоставить Министерство военно-морского флота. Почему бы тебе не попросить их?

– Я и прошу. Тебя. Ты – не военный. Ты один. – Она оценивающе оглядела его сквозь голубые спирали табачного дыма. – С тобой мне будет во всех отношениях проще. Если я тебя найму, я и буду тебя контролировать… Я буду твоим начальником. Понимаешь?

– Понимаю.

– С военными это не пройдет.

Тут Кою нечего было возразить. Тут все ясно. Нашивок на рукаве у нее нет, и каждые двадцать восемь дней приходят месячные. Он был уверен, что у нее все происходит именно так, ни днем раньше, ни днем позже. Хорошо отлаженный механизм. Стоит посмотреть на нее, и сразу понимаешь, что у нее дважды два – всегда четыре.

– Да уж, – сказал он. – Отчитываться, разумеется, будут не они, а ты перед ними.

– Вот именно. А так я располагаю свободой действий, сроком в три месяца и некоторой суммой денег… Их немного, но должно хватить.

Кой опять взглянул в окно. Внизу к платформе подползала светящаяся змея поезда с яркими окошками. Он думал о капитане второго ранга, о том, как Танжер смотрела на своего начальника – так же, как смотрит на него, – о том, как она, умело владея оружием взглядов и мгновений безмолвия, убеждала его представить проект адмиралу. Очень интересный проект, дон Такой-то. В высшей степени компетентная молодая особа. К тому же дочь полковника. Красивая девушка, кстати сказать. В общем, она из наших. Кой спрашивал себя, какой еще выпускнице исторического факультета, прошедшей по конкурсу в музей, давали карт-бланш на поиски затонувшего корабля просто так, за красивые глаза.

– Почему бы и нет, – сказал он наконец. Откинулся на спинку дивана и снова почесал Заса за ушами. Ситуация его забавляла, и он улыбнулся. Как бы то ни было, три месяца рядом с ней – прекрасная плата за секстант «Вимс энд Плат». – А потом, – добавил он, словно размышляя, – делать-то мне все равно нечего.

Танжер не выказала ни удовлетворения, ни разочарования. Только наклонила голову, как делала уже не раз, и волосы опять коснулись ее лица. Она не сводила с Коя глаз.

– Спасибо.

Это слово прозвучало, когда он уже совсем было собрался спросить, почему она ничего не говорит.

– Не за что. – Кой потер нос. – А теперь моя очередь. Ты мне обещала ответить на один вопрос… Что именно вы ищете?

– Ты же знаешь. Мы ищем «Деи Глорию».

– Это понятно. Я спрашиваю – зачем? Тебе это зачем?

– Мне лично? Не учитывая интересы музея?

– Да. Не учитывая интересы музея.

Свет косо падал на ее веснушчатое лицо и высвечивал линии плававших в комнате завитков дыма от почти догоревшей сигареты. Игра света и тени придавала ее волосам оттенок темного золота.

– Этот корабль преследует меня уже давно. А теперь я, видимо, знаю, где он находится.

Так вот оно что. Кой чуть не хлопнул себя по лбу, как бы признаваясь в собственной глупости. Он посмотрел на фотографию в рамочке: Танжер – девочка-подросток, светлые волосы, веснушки, майка, едва доходящая до смуглых голых бедер, – прижалась к груди пожилого мужчины – белая рубашка, короткая стрижка, бронзовая от солнца кожа. Лет пятьдесят, прикинул Кой. А ей – лет четырнадцать. Они сняты у моря, и между девочкой и мужчиной определенно есть сходство: один и тот же лоб и волевой подбородок. Танжер улыбается в объектив, и глаза ее на фотографии куда более ясные и сияющие, чем теперь. Она словно в ожидании – подарка, открытия, сюрприза. Кой вспомнил: ЗУУ – Закон убывающей улыбки. Наверное, в жизни так улыбаются только в четырнадцать, а потом возраст замораживает губы.

– Стоп. Никаких затонувших сокровищ уже не бывает.

– Ты ошибаешься. – Она сурово взглянула на него. – Еще бывают.

Чтобы убедить его, она заговорила об охотниках за сокровищами. Эти-то есть на самом деле – носятся со своими тайнами и старинными картами, рыщут в поисках сокрытого на дне морском. Роются в кипах старых документов в севильском Архиве Индий, бродят по музеям и портам с таким видом, словно попали туда случайно, пытаются что-то выведать, не возбудив подозрений и не выдав никому своих замыслов. Она сама знает таких: они заходят в дом номер пять на Пасео-дель-Прадо в поисках необходимых сведений, стараясь при этом скрыть свои намерения; просят показать им какие-нибудь архивные материалы или старинные карты, напуская дымовую завесу ложной информации, чтобы не обнаружить своих истинных целей. Один из них, очень симпатичный итальянец, даже стал ухаживать за приятельницей и коллегой Танжер – таким способом он хотел добраться до тех материалов, которые посетителям не выдают. Это люди необычные, интересные, авантюристы особого рода, мечтатели и честолюбцы. В большинстве своем они кажутся книжными червями, этакие толстячки-очкарики, и совсем не похожи на мускулистых, загорелых, покрытых татуировками героев кинофильмов и телерепортажей. Девять из десяти гоняются за несбыточными мечтами, и только одному из тысячи удается добиться своего.

Кой погладил Заса, глядя в его преданные глаза. Гав-гав. Рукой он ощутил его благодарный вздох. Влажное дыхание.

– Если ты мне сказала правду, на борту бригантины никаких сокровищ не было. Ты говорила про хлопок, табак и сахар.

– Это правда.

– А сейчас ты сказала насчет одного из тысячи, так?

Она кивнула, почти скрывшись за завесой сигаретного дыма. Еще раз затянулась и снова кивнула. Сейчас она смотрела сквозь Коя, так, словно его тут не было.

– Послушай… Кроме груза, на борту «Деи Глории» была тайна. Эти два пассажира, нападение корсаров… Понимаешь? Есть и кое-что еще. В архивах военно-морского флота я читала отчет того юнги… Там не все сходится… А потом, это его внезапное исчезновение. Просто взял и испарился.

Она потушила окурок, придавливая его в пепельнице, пока не погас самый последний крошечный уголек. «Упорная девочка, – подумал Кой. – Не будь она упорной, не влезла бы так глубоко в это дело, и не было бы у нее такого лица – игрок в покер, да и только, – и не тушила бы она окурки с таким старанием, с каким ликвидируют только заклятых врагов. Она прекрасно знает, чего хочет. А я, к счастью или к несчастью, оказался у нее на пути».

– Есть сокровища, – сказала она, – которые деньгами не измеряются.

Кой бросил взгляд в окно, вдаль – на пятнистые железнодорожные пути, а потом вниз – на автозаправочную станцию, которая располагалась напротив, как раз посередине между подъездом ее дома и вокзалом. Перед бензоколонкой стоял какой-то мужчина и смотрел вверх, хотя с высоты шестого этажа определить точно было нельзя. И все-таки что-то в его повадке или внешности показалось Кою знакомым.

– Ты кого-то ждешь?

Танжер удивленно взглянула на него, ничего не ответила, потом встала и подошла. Она внимательно смотрела не в окно, а на Коя и, только оказавшись совсем близко, устремила взгляд вниз. Волосы метнулись вперед, закрыв ее лицо. Машинально она подняла руку и отвела их, и Кой загляделся на ее освещенный уличными фонарями профиль, которому сломанный нос придавал жесткое выражение. Видимо, ее что-то тревожило.

– Этот человек торчит здесь уже некоторое время.

Танжер смотрела вниз и ни слова не ответила. Задержала дыхание, а потом резко выдохнула – словно пожаловалась или отмахнулась. Лицо ее помрачнело.

– Ты его знаешь?

Непробиваемое молчание. Сфинкс, венецианская – нет, ацтекская маска. Нема, как призраки «Черги» и «Деи Глории».

– Кто был тот, с седой косицей? Почему вы ссорились тогда, в Барселоне?

Зас поглядывал то на Коя, то на нее и удовлетворенно помахивал хвостом. Танжер несколько секунд молчала, словно не слышала вопроса. Она положила руку на оконное стекло, оставляя отпечаток своей ладони. Женщина стояла совсем рядом, и Кой снова почувствовал запах ее чистой нежной кожи. В джинсах, ближе к левому переднему карману, он ощутил теплоту и легкое неудобство. Он представил, что она стоит у окна – обнаженная, в свете уличных фонарей. Представил, как снимает с нее одежду, поворачивает ее к себе и она ему это позволяет. Вот он берет ее на руки и несет на диван или на кровать, которая наверняка стоит в соседней комнате, а Зас на пороге ласково помахивает хвостом. Кой представил, что окончательно сошел с ума и следует за нею до маяка на краю света, через бури и кораблекрушения, и ей он нужен не только для практических целей. Он представил все это и многое другое как последовательность отдельных кадров, смонтированных вместе: они быстро, горячо и отчаянно мелькали в его воображении, – и тут вдруг сообразил, что она смотрит на него и выражение глаз у нее точно такое же, как у той женщины на яхте вблизи Венеции, когда он следил за ней в бинокль и, забыв о расстоянии, разделявшем их, решил, что она читает его мысли.

– Я обещала тебе ответить только на один вопрос, – сказала она наконец, – а их на сегодня было больше чем достаточно… Остальные подождут.

«Я хочу спать с этой женщиной, – думал он, прыгая вниз по лестнице через ступеньку». Я хочу спать с ней не один раз, а много, бесконечное число раз. Я хочу пересчитать все ее золотистые веснушки пальцами и языком, потом положить ее на спину, нежно раздвинуть ноги, и войти в нее, и целовать ее все это время. Целовать медленно, не спеша, не задыхаясь, чтобы, подобно морю, что сглаживает очертания скал, смягчить те ее суровые черты, из-за которых она иной раз кажется такой далекой. Я хочу зажечь искры света и удивления в ее темно-синих глазах, хочу изменить ритм ее дыхания, вызвать сердцебиение и сладкие судороги плоти. И как терпеливый охотник, чутко поджидать в сумраке, когда наступит то мгновение, сотканное из мимолетной краткости и поглощенности собой, когда женщина полностью погружается в себя и на лице ее появляется выражение, присущее всем женщинам, рожденным и еще не рожденным».

В таком состоянии духа Кой за полночь вышел на улицу, загоняя свое возбуждение в его холодное одинокое гнездо. И потому не было ничего странного, что он не свернул сразу же за угол и не направился по тому же тротуару к себе, а посмотрел в обе стороны Пасео Инфанты Исабель, перешел дорогу на красный свет и двинулся направо, туда, где рядом с одной из освещенных колонок автозаправки по-прежнему стоял тот человек. И характером, и всей повадкой Кой вовсе не казался заядлым драчуном. В те счастливые времена, когда ему было откуда сходить на сушу, даже в самых лихих вылазках он ограничивался ролью невольного участника, статиста и надежного товарища – из тех, кто, выпивая с друзьями, держа стакан в руке и чувствуя, что обстановка накаляется, каша вот-вот заварится, – эй, срочное погружение! – все-таки через несколько мгновений уже раздает и получает удары, ни сном ни духом не ведая отчего и почему. Чаще всего такое случалось во времена «экипажа Сандерса» и Торпедиста Тукумана, тогда Кой возвращался на судно с фонарем чуть ли не каждый раз, как сходил на берег, и бывало это в холодные предрассветные часы, когда, подняв воротник, они вышагивали по мокрому пирсу, на котором поблескивали желтые отражения фонарей; они шли мимо портовых кранов и темных силуэтов кораблей, они – трое, четверо, десятеро мужчин, сонных, покачиваясь на ходу, а иногда им еще приходилось волочить на себе приятеля, уже не стоявшего на ногах, и позади всегда плелся кто-нибудь из компании, набравшийся до состояния, близкого к алкогольной коме: потеряв ориентацию в пространстве, он выписывал опасные виражи вокруг причальных тумб, у самой воды. «Экипаж Сандерса». Иэн Сандерс был художник, рисовал юмористические картинки для морского календаря «Сигма», и главными персонажами у него были моряки одного экипажа – пьяницы, гуляки и драчуны. Они яро ненавидели своего капитана, этакого маленького тирана с большими усами; эта бравая команда попадала в аварии, драки и кораблекрушения во всех морях и всех борделях мира. А их собственный, не календарный «экипаж Сандерса» состоял из Коя, галисийца Ньейры и стармеха Горостиолы по прозванию Торпедист Тукуман в те времена, когда все трое ходили на судах пароходства «Зоелайн» между Центральной Америкой и Северной Европой, и под этим собирательным именем их знали как в тропических ритмах всех якорных стоянок и всех портов Карибского моря, так и в морозном ознобе Нью-Йорка, Гамбурга и Роттердама, где ледяной ветер гулял по палубам и по мостику и уже не была видна ртуть термометра. Эта троица была основным, штатным «экипажем Сандерса», но к нему всегда «приписывался» кто-нибудь из портовых. Ньейра был двух метров ростом и девяноста пяти килограммов весом, Торпедист – на несколько сантиметров ниже и на несколько килограммов больше. Это приносило не только пользу, но и спокойствие духа, особенно в таких местах, как Панама, где моряков, выходивших на берег, предупреждали, чтобы они не шли дальше беспошлинного магазинчика в конце причала, поскольку там их уже поджидали навахи и пистолеты. Кой казался карликом, когда шагал меж двух этих бесноватых великанов: руки – двадцатидюймовые канаты, кулаки – пропеллеры и явная склонность после пятой порции виски крушить все что ни попадя – бутылки, бары и физиономии. Где они проходили – с Коем на буксире, – не оставалось ничего живого. Как в том баре в Копенгагене, где было полно белобрысых мужчин и белобрысых женщин, которые в конце концов тоже оказались белобрысыми мужчинами, и где Торпедист Тукуман рассвирепел, когда, запустив лапу куда не положено, обнаружил добрых полкило того, чего обнаружить не ожидал; после нескольких минут драки Торпедист с Ньейрой подхватили Коя за руки каждый со своей стороны и ударились бежать, держа курс на порт, на свое судно, а Коя – на весу, причем за ними гналось человек шесть полицейских – разумеется, белобрысых. «Клянусь, я думал, это баба», – снова и снова повторял Торпедист, задыхаясь – фух-фух – на бегу, а Ньейра с другой стороны ржал над этой историей, да и Кой не мог удержаться от хохота, несмотря на разбитую губу, а Торпедист уязвленно поглядывал на него искоса. И не вздумайте рассказывать об этом, ясно? Не вздумайте… кхе-кхе. Козлы.

А сейчас перед ним был этот тип у бензоколонки – он не двигался, только смотрел, как Кой приближается к нему. Кой шел, засунув руки в карманы; он чувствовал прилив внутренней энергии, ту жизненную силу, которая заставляет говорить громко, петь во все горло и – с «экипажем Сандерса» или в одиночку – драться. Он был влюблен, как мальчишка, как щенок, и понимал это, однако это его не тревожило, наоборот – возбуждало. С его точки зрения, моряки Одиссея, затыкавшие себе уши воском, чтобы не слышать пения сирен, не могли даже понять, что теряли. В конце концов, по старой поговорке, моряку без моря нужно или снова море, или новая любовь. Предлог не хуже любого другого. В нынешнем его приключении, или как там это назвать, было «два в одном»: корабль, пусть и затонувший, и женщина. А что до последствий предпринятых шагов, действий и конфликтов, к которым неизбежно его приведут затонувший корабль, женщина и то состояние духа, в каком он находился, то сейчас – если перевести мысли в слова – его это волновало не больше, чем прошлогодний снег.

Итак, он двинулся к автозаправке, прямо к тому типу, что стоял в карауле у колонки, и чем ближе подходил, тем больше чувствовал уверенность, которую испытывал, глядя на него из окна. Он уже подошел почти вплотную, тип поглядывал на него с явной опаской, и тут у Коя сошлись концы с концами: он вспомнил аукцион, коротышку, того самого, которого, как ему показалось, он видел под аркадами Пласа-Реаль: сейчас, вне всяких сомнений, субъект снова оказался перед ним в своем нелепом англоманском одеянии, словно приоделся для некоей пародии на утреннюю охоту в графстве Сассекс. Нелепость подчеркивалась его малым ростом и лицом – Кой хорошо его запомнил: глубокая меланхолия в лягушачьих глазах. Английская упаковка противоречила южному облику: очень черные глаза и усы черные как смоль. Волосы, блестящие на висках, и смуглая, а не просто загорелая кожа.

– Какого дьявола тебе надо?

Кой немного отодвинулся, руки и все тело напряглись – он уже не раз видел, как такие недомерки подпрыгивали и впивались зубами в здоровых как шкафы амбалов или выхватывали наваху и всаживали ее в бедро прежде, чем ты успевал охнуть. Правда, этот вроде не такой, – во всяком случае, так казалось; может, потому, что одет он как бы парадно, но гротескно – какая-то смесь из Денни Де Вито и Питера Лорре, только что одевшихся у «Барбура» для пешей экскурсии по Туманному Альбиону в дождливый день.

– В чем дело?

На лице недомерка появилась знакомая меланхолическая улыбка. Кой отметил легкий латиноамериканский акцент. Аргентинец, наверное. Или уругваец.

– Одна встреча может быть случайностью, – сказал он. – Две встречи – совпадение. А три – это уже слишком.

Тот словно бы обдумывал услышанное. Кой заметил, что на субъекте – идеально завязанный галстук-бабочка, а коричневые туфли безупречно начищены.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнес коротышка наконец.

И улыбнулся чуть шире. Вежливо и словно бы огорченно. У него было хорошее лицо, дружелюбное, а усы придавали ему вид прямо-таки старомодный. Его глаза навыкате тоже улыбались, глядя прямо на Коя.

– Я говорю, что мне осточертело всюду на тебя натыкаться.

– Могу только повторить, что не понимаю, о чем идет речь. – Человечек продолжал смотреть на Коя с полной уверенностью в себе. – Однако в любом случае ежели я вас чем-то обеспокоил, то, поверьте, я об этом весьма сожалею.

– Ты будешь сожалеть куда больше, если не скажешь, чего ты ко мне прицепился.

Коротышка вскинул брови, словно его удивили слова Коя. Угроза явно огорчила его. «Как это некрасиво, – говорило его лицо. – Ты же хороший парень, тебе не пристало произносить такие вещи».

– Наши переговоры впереди, – сказал он.

– Что ты мелешь?

– Я хочу сказать, уважаемый кабальеро, что не стоит переходить границы.

Он произнес «кабачеро» – «че» вместо мягкого «эль». «Он водит меня за нос, – подумал Кой. – И смеется надо мной прямо в лицо». Одно мгновение он поколебался, не стоит ли заехать недомерку в рожу, прямо сейчас, или затолкать в темный угол и вывернуть карманы, чтобы понять, кто он такой, это дерьмо липучее. Кой уже почти решился, когда увидел, что из своей будки вышел служащий бензоколонки и с любопытством за ними наблюдает. Встревать или не стоит? Устрою скандал, мы сцепимся, а потом уже ничего не склеишь. Кой посмотрел наверх, на окна последнего этажа. Света в них не было. Либо она притворилась, что не поняла, либо стоит у окна и наблюдает за ними в темноте. Кой в растерянности почесал нос. Идиотское положение. Коротышка тем временем подошел к краю тротуара и остановил такси. Сделал следующий ход, как пешка на шахматной доске.

Кой постоял немного у бензоколонки, глядя на темные окна шестого этажа. «Кажется, меня классно подставили, – думал он. – Разыграли как по писаному, устроили корриду на арене, с пикадорами и публикой, а я им вместо быка. Дал себя одурачить, как пьяный матрос в порту». Он представлял себе, как она стоит там, наверху, и смотрит на него, но не видел за окном ни малейшего движения. Постоял еще немного, задрав голову, – он был уверен, что она его видит, и отказался от мысли вернуться и потребовать объяснений. Шлепнуть бы ее пару раз как следует. И сразу же: я тебе сейчас все объясню, и еще – я тебя люблю. Потом слезы и пудра. Прости, что держала тебя за дурака, и так далее и тому подобное.

Он моргнул, приходя в себя на середине вздоха, больше похожего на всхлип. «Для такого наверняка существуют правила, – предположил он. – Правила, которых я не знаю, а она знает. Или сама их устанавливает». И может, по этим правилам как раз сейчас решается, будет ли он продвигаться дальше, либо с ним сейчас распрощаются: или – всего наилучшего, уходя, гасите свет, или – не говори потом, моряк, что тебя не предупреждали. С тобой еще по-хорошему обошлись. Но вопрос – предупреждали о чем? о ком?

В полной растерянности он дошел до ближайшей площади, потом медленно побрел вверх по улице Аточа, а после долго сидел в первом попавшемся баре у стойки – там тоже не было голубого джина, – глядя на стакан перед собой и не прикасаясь к нему. То была старая таверна с оцинкованным прилавком, пластиковыми стульями, включенным телевизором и фотографиями футболистов «Райо Вальекано» на стене. В баре – только официант, тщедушный парень с татуировкой на тыльной стороне руки, – он выглядел как-то уж совсем непрезентабельно в своей изгвазданной рубашке, но пол, усыпанный скомканными салфетками и креветочной шелухой, подметал с видом более чем презрительным. Перед Коем висело зеркало с рекламой пива «Сан-Мигель», там же мелом было написано меню заведения, и Кой видел свои глаза как раз между свининой с помидорами и осьминогом с уксусом, что вряд ли может поднять кому-то настроение. Эти глаза смотрели на него подозрительно, они спрашивали, что он собирается предпринять в ближайшее время.

– Я хочу с ней спать, – сказал он официанту.

– Все хотят, – ответил тот философски, не прекращая мести пол.

Кой кивнул и наконец поднес стакан ко рту. Отхлебнул, снова посмотрел в зеркало и состроил гримасу.

– Проблема в том, – сказал он, – что она ведет нечистую игру.

– Они всегда так.

– Но она очень хороша. Чертовски.

– Все они такие.

Официант поставил веник в угол, прошел за стойку и взял себе пива. Медленно, не переводя дыхания, выпил с полстакана; Кой внимательно понаблюдал за ним, после чего принялся разглядывать одну за другой фотографии «Райо» и наконец уткнулся в афишу корриды, состоявшейся семь лет назад в Лас-Вентас. Он расстегнул тужурку и сунул руку в карман джинсов. Вытащил несколько монет, разложил их в ряд на стойке и стал играть сам с собой – пытался просунуть еще одну монетку между двумя другими так, чтобы не задеть ни ту, что слева, ни ту, что справа.

– Кажется, я попал в переделку.

На этот раз официант ответил не сразу. Он внимательно рассматривал пивную пену в своем стакане.

– Ну, если она того стоит… – помедлив, сказал он.

– Пока не знаю. – Кой пожал плечами. – Знаю, что есть затонувший корабль… как в кино… и сдается мне, что есть и плохие парни.

Официант впервые посмотрел на него. Казалось, он слегка заинтересовался.

– Опасные?

– Кабы знать…

Они помолчали. Кой продолжал игру, а официант, облокотившись на стойку, допивал пиво. Потом вытащил из-под стойки пачку сигарет и закурил, не предложив Кою. Среди прочего в татуировку на его руке входили четыре синие точки между суставами большого и указательного пальцев – типичная тюремная метка. Парень был молод, так что и срок у него был небольшой. Года два-три. Или четыре-пять.

– И мне кажется, – сказал Кой, – что я не отстану.

Официант медленно наклонил голову и ничего не ответил. Тогда Кой собрал монеты со стойки, оставил две и вышел из бара.

Загрузка...