Глава II: К новой гносеологии

04. Гносеологические конфликты

Начиная с древних греков, философия поставила себе наиболее важную задачу: γνῶθι σεαυτόν, а именно, познать себя самого, познать свои ограничения (в том числе знания) посредством самокритики, или осознать границы своего сознания. Гносеология – это как раз такая дисциплина, такая ветвь философии, которая произошла из желания понять этот процесс познания и узнать, наконец, как же мы получаем знание, в том числе и о нас самих. Однако, на протяжении веков, каждая гносеологическая теория являлась индивидуальным продуктом её создателя и не могла объективно быть распределена на всех индивидов, как бы, при этом, не хотел этого сам создатель. Например, вот частичная иллюстрация кантианской гносеологии,[12] наиболее известной и влиятельной на данный момент: Представьте, что наша команда учёных на Марсе. Они переживают некое событие, которого они не понимают. Предводитель команды переживает единство (в категории количества), ограничение (качество), неотделимость (отношение) и существование (модальность).[13] Другие члены команды переживают то же самое, кроме одной учёной, испытывающей «невозможность» вместо «существования» в категории модальности, может быть из-за проблемы в продуктивном воображении (при накладке «схем»). У них нет понятия о том, что они испытывают и поэтому не знают что это. Их опыт не знание, которое одними мыслимыми свойствами не ограничивается. В таком случае, синтез у Канта, в его представлении, не работает.[14]

Эта иллюстрация, однако, не совсем точна, так как редуцирует категории к опыту, когда они также являются условиями научного знания, основывающегося на опыте.[15] Но из этого разбора показательно, что гносеология по Канту стоит в прямой зависимости от научной переработки знаний и приводит к материалистичной науке (которая заключает суть в свойствах, нежели в самих предметах, к которым всё устремляет), как и обнаружилось в дальнейшем. Такая точная наука не заинтересована вопросами обычных знаний в жизни здравомыслящих людей, например стула или может даже дерева, которые и обнаружили на Марсе наши вымышленные исследователи. Здравый смысл проигрывает в такой гносеологической системе. Проблема в том, что схождение в знании ни стула, ни дерева не передаются посредством одного особенного представления о знании, так как даже все свойства предметов не передают их формы, которая не ограничивается очертанием или поверхностью изображенного отражения, а ощущения полностью не передают восприятия. В данном случае, познание не сводится ни к ощущениям, ни к категориям (в случае с Кантом: абстрактным свойствам предметов, с которых начинает познание наш мозг), которые не способны передать онтологическую первостепенность объектов именно как предметов познания и источников знания, а не гносеологических точек зрения философов, теоретизирующих поверх фактов или обобщающих их сведения. И хотя познание имеет прямое отношение к гносеологии, оно не может предшествовать самим объектам онтологии («бытующим» объектам) в их полном виде. И поэтому абсурден тот скептический вопрос, который сравнивает познания с соответствующими ему ощущениями самими в себе.

В рамках кантианской системы ощущения представляются явлениями. Условием познания любого предмета является контекст, или пространственно-временной континуум, а в случае с Кантом эту функцию выполняет мозг субъекта, в котором априорные, то есть начинающиеся с разума, формы созерцания (субъекта) и абстрактные свойства предмета познания обусловливают его физические явления. Ещё одна проблема у Канта – это смешение двух понятий вещей самих по себе: изначальной «вещи в себе», то есть непостижимого, которое невозможно описать, и выводимой из физического состояния вещи самой по себе, то есть эссенции. Таким образом, Кант смешал объективность с субъективностью, а точнее выделил субъективность из всего спектра явлений, чтобы придать именно и только ей возможность достигнуть объективного знания.

Как способ выхода из затруднения, навязанного скептиками,[16] такими как Дэвид Юм, неправильно сравнивающими познания и игнорирующими их структуры, Кант предложил свои идеи, таким же образом смешивающие познания с ощущениями, но не игнорирующие структуры познания, которые отображаются в синтезе посредством категорий. Кантианские категории являются результатом кантианской гносеологии, в которой «условие познания любого объекта образует его зависимость от познавательного процесса» (Ойзерман, 2009, стр. 277–8, его курсив; сравните там же, стр. 336). Следовательно, само изучение объектов предстаёт именно с точек зрения категорий мышления.[17] С помощью вышеприведённого примера можно понять, что кантианство ставит ощущения над восприятиями, целостность которых она исключает редукцией или деконструкцией, хотя только восприятия связывают ощущения с концепциями и знанием, которому, в своей системе, Кант придал необходимый, априорный статус неизвестно чем структурированный, кроме как самой материей и такой же теоретической наукой. Что также исключается из картины кантианского знания – так это сознание, которое, по своей природе, должно структурировать категории, но, так как категории ставятся на главное место, они не передают сознанию места в знании.[18] Более того, сознание априорно предполагается категориями как несущественное или даже расходящееся со знанием и отклоняющее от целей гносеологической науки именно потому, что оно связывает восприятия с понятиями в то время, когда понятия могут быть связаны только с ощущениями посредством кантианской системы.

Как видно из этого примера, лучше было бы назвать такую гносеологию теоретической основой для науки, нежели практическим аппаратом для подтверждения любого человеческого знания. В прямой конфликт с кантианской гносеологией вступает гносеологическая теория Айн Рэнд, которая, с академической точки зрения, гносеологией не считается, так как она будто бы не подтверждает знание или лишь несёт иной, ненаучный смысл. Однако её гносеология основывается на создании содержащих смысл для каждого индивида понятий и, следовательно, знаний, и путём гносеологического синтеза (под названием интеграцией) знание получает автоматическое подтверждение, в отличие от кантианской гносеологии. Также противоположно кантианской гносеологии гносеология Рэнд не отрицает влияние природы сознания в процессе приобретения знаний и не рассматривает объекты в себе как непознаваемые, а лишь ставит целью изучения объектов самих по себе, достижение знания о которых не ограничивается способами строгой, синтетической науки.

Потому что реальность воспринимается сама по себе не под одними только мыслями, рассматриваемыми в самих себе, следует показать возможные способы преодоления различий субъектов и объектов. Однако, данное преодоление должно быть квази-гносеологическим, чтобы не отрываться от данных философских вопросов, но также должно быть достаточно сформулировано и в научной степени, чтобы не отходить от фактов под вопросом. Если понимать объектность под онтологией и субъектность под гносеологией,[19] то многое уже станет ясно, и без такого, хоть и упрощённого, представления о сущности самых важных философских дисциплин будет невероятно продолжение обсуждений в этой книге. Для начала я хочу предложить некоторые моменты из гносеологии Рэнд, хоть они и могут показаться весьма простыми для их последовательного серьёзного рассмотрения.

Гарри Бинсвангер, один из известных Объективистских философов, в своей лекции о Восприятии (2006) подробно объясняет связь восприятия с ощущениями и понятиями. Он представляет сведения и размышления в поддержку предпосылки о том, что мы рождаемся воспринимающими через наше индивидуальное поле сознания. Его лекция развивает, в традиции Рэнд, гносеологию, то есть теорию о знании, отвечающую на такие вопросы, как: Какова природа знания? Как можно сказать, что мы знаем? Каков процесс познания? Гносеология (или, также известная на западе, как эпистемология), разработанная Айн Рэнд (1990), предоставляет некоторые упущенные связи с классическим, аристотелевым мировоззрением.

Понятийный этап гносеологии выводится из интеграции перцептов (умственных образов) в понятия (слова с определениями). Ощущения, затем, также выводятся путём представления способов восприятия. Правильный порядок гносеологической эволюции проходит через этапы рэндовской теории понятий следующим образом:

1) восприятие,

2) понятие,

3) ощущение.[20]

Другими словами, процесс начинается со средоточия, свободно продолжается к обобщению, а потом к пониманию того, как мы фокусируемся физическими чувствами. Теория понятий Рэнд является настолько самоочевидной, что заставляет нас судить о гениальной простоте самой Рэнд, но её гносеология ещё не закончена, что особенно ценно, если пожелать интегрировать её с философией Аристотеля. Отделяясь от Аристотеля, в работе, определяющей Объективизм, Леонард Пейкофф (1991) пишет:

Каждая сущность, говорит Аристотель, – это метафизический комплекс, созданный из двух частей: формы и материи, или структуры и вещества. Первое – фактор обобщающий, повторяющееся в каждом отдельном случае группы, что и позволяет нам соединить эти случайности в едином понятии. Второе же – определяющий фактор, уникальный в каждом случае, что и делает каждую вещь неповторимой и конкретной. (гл. 4, «Интринзицизм и Субъективизм как Две Формы, Отрицающие Объективность).

«Теория блестящая», он следом добавляет, «и даже верная во множестве ключевых случаев». Однако, Пейкофф, следуя за Рэнд, отложил «блестящую» теорию Аристотеля. И это нехорошо, потому что ещё можно найти в ней потенциал истинности. Аристотель метафизически предугадал действительную физическую особенность мира, открытую только в XIX веке. Далее я попытаюсь оправдать данное утверждение на примере с электромагнитными полями.[21]

05. Эвристическая концепция эссенций

Когда создаётся стул, его электромагнитное поле формы стула – это нечто нетронутое (tabula rasa[22]). Исходя из понятия об этом поле, мы можем сделать заключение, что стул состоит из частиц или вещества, но не имеет другой формы. И чем дольше мы воспринимаем этот стул или пользуемся им, тем больше наше сознание взаимодействует с его полем. Тем самым, мы активно помогаем формированию его восприятия как стула, то есть его электромагнитного поля, которое становится присущим стулу самому по себе.[23] Взрослые автоматизируют такие взаимодействия, и поэтому их подсознание может выполнять усвоенные процессы. Разум – это один из таких сложных электромагнитных полей, которыми мы обладаем. Он позволяет нашему полю осознания охватывать для осмысления объекты, содержащиеся в нём, копируя или запечатлевая их внутри,[24] таким образом, также создавая из них понятия. Нейронные вспышки, которые мы наблюдаем в мозге, возможно, являются операциями, производимыми нейронами, для записи в память или воспроизведения информации из неё.[25]

Память, в основном, – воображаемое воссоздание информации, частично запечатлённой нашими нейронами. Но восприятие тоже может воспользоваться воображением, так как мы никогда сразу не воспринимаем целых предметов, а только одну из их внешних сторон. Одна из проблем, замешанных с восприятием, зависит от вопроса о возможности того, отчего мы думаем, что воспринимаем предмет, когда мы воспринимаем лишь его часть. Мы вспоминаем наше прошлое восприятие предмета с разных сторон и тогда образно интегрируем воспоминания, чтобы думать, что мы воспринимаем целый предмет? Возможно, память и восприятие работают сообща, и восприятие воздействует на наши взгляды и верования. В физический момент мы не находим памяти прошлого или будущего; наше нынешнее представление о чём-то из другого времени создаётся только в памяти настоящего. Вот так о взаимодействии восприятия и воображения писал Кант в первом издании Критики чистого разума (без подобного во втором издании):

Первое, что нам дается, есть явление, называемое восприятием, если оно связано с сознанием (без отношения к сознанию, по крайней мере возможному, явление никогда не могло бы сделаться для нас предметом познания и, следовательно, было бы для нас ничем, а так как явление само по себе не имеет объективной реальности и существует только в познании, то оно вообще было бы ничем). Но так как всякое явление содержит в себе нечто многообразное, стало быть, различные восприятия встречаются в душе рассеянно и разрозненно, то необходимо соединение их, которого нет у них в самом чувстве. Следовательно, в нас есть деятельная способность синтеза этого многообразного, которую мы называем воображением; его деятельность, направленную непосредственно на восприятие, я называю схватыванием. Именно воображение должно сводить многообразное [содержание] созерцания в один образ; следовательно, до этого оно должно включить впечатления в сферу своей деятельности, т. е. схватывать их. (А 120, выделено в оригинале)

Но здесь следует оговориться, уточнив, как данные объекты в дальнейшем представляются нам в сознании. Они могут представляться вербально, то есть абстрагированно, но также могут представляться и визуально. В последнем случае, данные объекты конструируются нашим воображением и, независимо от памяти, вложенной в эти визуализации (смотрите Джексон, 2010, гл. 7), знанием не являются, а скорее схожи эвристическому представлению,[26] как об электромагнитных полях, предлагаемому здесь.

Аристотель с философами в его традиции интуитивно постигли эти поля и назвали их эссенциями. В наше время эти поля изучаются наукой и обнаруживаются через электрические корональные разряды (смотрите Рисунок 1). Стоит заметить, что эти поля не соотносятся по характеристикам с конкретными предметами. Электромагнитные поля являются пространственно-временными формами внутри и вокруг существующих предметов. Также, поля простираются далеко за пределы предметов и поверх целой среды и даже за видимую материю и энергию, соединяя конкретные вещи и помогая нам обобщить их. Таким образом, вещи неотделимы от их контекста (реальности),[27] и любое абстрагирование приводит лишь к идеям или мыслям о них. Утверждать, что предметы есть лишь атомы, как бы по-другому это ни выражалось, значит упускать из виду тот факт, что поля соединяют атомы (проявляясь в энергии связи) для того, чтобы могли существовать более сложные предметы.[28] Эти эссенции были метафизически обусловлены Аристотелем.


Рисунок 1: Фотография по методу Кирлиан никогда не использованного ключа, поэтому у него острые края


Святой Фома Аквинский также различал сущее и эссенцию, субстанцию и форму (Керр, н.д.). И хотя его понятие эссенции относится к материи, как понятие относится к существующему предмету, эссенция является действительной формой, а именно, как мы обнаружили, электромагнитным полем. Такое поле имеет невесомую энергию, которая образует целое, соединяющее индивидуальные частицы материи, которые также укрепляются в связях взаимодействиями друг с другом. Эссенции пространственно-временные и контекстуальные, и мы подсоединяемся к ним нашим разумом.

Данный эссенциализм трактуется как реализация явлений из потенциалов, связавшихся с сознанием и таким образом преобразованных им. Чтобы понять употребление концепции эссенций этой философии нужно для начала понять, как потенциалы в виде форм осуществляются в сознании как эссенции. Эссенция не является качеством объекта, а является его метакачеством, исходящим из формы, которая обусловливает все другие качества познаваемого объекта. Формы, как целое по Аристотелю, не являются лишь суммой частей. Схваченные сознанием формы становятся, посредством взаимодействия с сознанием, восприятиями, отличными от ощущений (таких, как качества). Восприятия, отличные от того, как понимает их Томас Рид, являются реальными, а не иллюзорными или вымышленными объектами, отражения которых соединяются в нашем сознании. Восприятия, также, перерабатываются в эссенции, или действительные понятия.

Когда мы редуцируем объект к видимости его в нашем сознании, мы не только редуцируем наше знание лишь к свойствам предметов, но мы ещё не интегрируем те стороны предметов, которые и образуют эти предметы. Моя электромагнитная интерпретация служит в роли квазифизического, эвристического (не научного[29]) способа понимания тонкостей работы гносеологии. Электромагнитные поля невидимы нашему глазу (или восприятию), но мы действительно ощущаем их, не только потому, что сами являемся носителями ЭМП, но и потому что они несут нам электромагнитные волны (свет), таким образом, передавая информацию также о внешнем виде предметов. Но такое утрирование сопоставимо с наблюдением над поверхностью предмета, тогда как мы знаем, что предмет существует в ЭМП в трёхмерном пространстве, чтобы мы смогли хотя бы ощутить его свойства. Итак, мы можем вывести именно недостающий компонент нашего восприятия: поле предмета как форма объекта, так перенесённого нашему сознанию, становится своей эссенцией. Следовательно, не свойства предмета в нашем сознании (как категории качества или количества) являются основными, но сами условия нашего действительного восприятия предмета и интеграции полноценного понятия из него в нашем сознании.

Так как все свойства происходят из электромагнитных полей, которые вездесущи, начиная от частиц и заканчивая вселенными, то и все эти свойства так же присущи электромагнитным полям, как идеи в био-электромагнитном поле нашего сознания. Таким образом, когда мы познаём окружающую действительность, мы работаем напрямую с такими полями. Следуя этой интерпретации, знание является электромагнитными взаимодействиями. Однако представленные здесь образы, и особенно следующие за этим, являются эвристическими, то есть вспомогательными, лишь чтобы подтвердить, что аристотелевские метафизические эссенции могут быть применимы к гносеологии. Данная эвристика ещё не может стать полноценной гносеологией, так как изучение электромагнитных полей ограничено наукой, а философии не дано познать физическую природу своего сознания таким способом. Причина же гносеологических споров заключается, скорее всего, в том, что мы все познаём по-разному.[30]

Причинность также является взаимодействием, потому что, когда предмет взаимодействует с другим предметом, он является причиной результатов взаимодействия. Иные причины могут быть неизвестны или непонятны по природе самих объектов, но в случае с сознанием – сама работа сознания, по своей природе, формирует понятия и, так, является их причиной. Причинность является примером того, что субъективно постулируемая мысль рассматривает сама себя. Однако, мысль сама по себе не применяется к онтологии, а только к гносеологии, и это значит, что следует рассмотреть возможность объединения этих двух дисциплин с целью предоставления территории, на которой будут различаться как мысли от мыслей, подверженные мыслям, так и мысли о не-мыслях, несводимые к одним лишь мыслям, в том числе и таким, которые будут отражать предметы абстрагированной онтологии, или метафизики. В любом случае, даже когда Вы находитесь, в своей индивидуальной значимости, вне моего мышления, это не будет значить, как мы увидим под конец книги, что Вы не сможете быть предметом познания. Таким образом, даже такие объекты, которые не являются изначально нашими мыслями, смогут нами познаваться.

Когда мы начинаем рассматривать органическую материю, то поля усложняются. Теперь, чтобы различать их, мы должны назвать их био-электромагнитными полями. Более того, было обнаружено, что такие физические поля сосуществуют в наших телах, и их магнитные компоненты могут измеряться (Пресман, 1968, сек. 13.2). Эти сложносоставные поля также называются аурами. Каждая аура соотносится с каждым из органов. Когда мы рождаемся, наше поле «чистого листа» влияет на физическое биополе наших органов и тела и получает влияние от него, и наше сознание, поэтому, непринуждённо, по своей воле, начинает формироваться, или развиваться, вокруг нашего тела.[31] Ещё мы знаем о развитых физических био-электромагнитных полях из экспериментов и исследований Института математики сердца (смотрите Рисунок 2), а частота 0.1–0.2 Гц ассоциируется с биоповеденческими последствиями (Марино, 1988, стр. 617–8).


Рисунок 2: Иллюстрация физического био-электромагнитного поля, порождённого нашим сердцем (HeartMath). Там же имеются более свежие иллюстрации, которые показывают биополе сердца в отношении к телесному биополю.


Хотя частицы составляют наши ощущения, а также ощущаются нашими научными приборами, предмет не является только лишь скоплением частиц. Силовые частицы (такие как фотоны) никогда по-настоящему не пропадают; они никогда не перестают существовать. Такая концепция может служить не как ответ на древнюю проблему универсалий, а как способ преодоления или, лучше сказать, избегания ответа на эту проблему, так как данная концепция предполагает, что объект имеет электромагнитное поле, посредством которого мы можем сформировать понятия его существенных характеристик и понять их. Наша концепция объекта основывается на взаимодействии с его полем эссенции, и концептуально мы не ограничены расстоянием или временем. Только эссенции важны для понимания вещи, но не ощущения (феномены) или свойства сами в себе, так как концептуализация эссенций зависит от сознания, и также от сознания зависит, какие ощущения и свойства выделяются им для понимания либо эссенций, но возможными разными путями, либо феноменов, но тогда уже без эссенций. Такая новая гносеологическая концепция отсутствовала у Аристотеля, но современный гносеологический конфликт, появившийся благодаря Канту, может привести к данному выводу. Популяризированное Кантом, теперь присутствует представление эссенций как феноменов, то есть не сутей вещей, а лишь материй или свойств, которые принимаются за единственные смыслы на основе плюрялистической модели, хоть и имеют скорее большее отношение к сознанию, структурирующему их, чем самим мыслимым вещам. Постоянство реальных объектов у Аристотеля так заменилось постоянством явлений у Канта.[32] Но даже сегодня мы ещё только пытаемся понять природу феноменальных частиц, которые составляют невидимые поля, и поэтому исследования в области квантовой механики ещё продолжаются, как и появляются новые открытия и понимания (например, смотрите Федеральная политехническая школа Лозанны, 2015; Рисунок 7).


Рисунок 3: Фотография света как частиц в волнах (EPFL)


06. Гносеологическая терминология

Эта книга вдохновлена многими философами, но в особенности следует выделить двоих, чей сегодняшний конфликт приводит к кризису понимания сущности философии. Этих философов зовут Айн Рэнд и Эммануил Кант. В этой книге приводятся следующие аргументы:

Философы по Рэнд и по Канту не способны совместить позиции друг друга, которые распределены по следующим уровням:

а) Трансцендентная реальность: ноумен;

б) Феномены, ощущения;

в) Восприятия;

г) Понятия;

д) Трансцендентальные идеи Канта;

е) Трансцендентальная реальность как Бытие у Рэнд.

Обособленные позиции их философий сочетаются или дополняют друг друга следующим образом, соответственно:

а) Ноумена нет у Рэнд;

б) Феномены есть у обоих;

в) Восприятий нет у Канта (заменены им на аппарат схем[33]);

г) Понятия или концепции есть у обоих;

д) Категории обусловливают феномены (интернализм);

е) Трансцендентальной реальности нет у Канта[34], но подобие её есть у экстерналистов.

Сочетание их позиций обусловливает новую философию, соответственно:

а) Небытие, из которого дифференцируется материя;

б) Материальные частицы;

в) Восприятие обусловливается мыслями и понятиями;

г) Понятия как плоды эволюционирующего познания;

д) Категории как организация понятий;

е) Внешнее Бытие как метакатегория, которая обусловливает понятия и другие категории.

Важная предпосылка изучения этих аргументов – это нейтральность к обеим философиям, и поэтому сначала нужно разъяснить и показать, с чего только начинается данный проект, в котором гносеологические понятия, хоть и выстраиваются в определённую терминологическую систему, конечной гносеологической теории, описывающей все детали получения знания, однако, не достигают.

Важно заметить, что следующие гносеологические терминологические параметры выбраны в зависимости от последующего наведения гносеологической направленности. Это касается онтологии и метафизики. В связи с этим замечанием, интересно было бы разобрать философию разума ещё одного известного Объективиста, возглавлявшего Общество Атланта, которое ответвляется от Института Айн Рэнд, Дэвида Келли. Его взгляд на этот вопрос описывается у Дианы Мерц Се в «Разум в Объективизме: обзор Объективистского комментария по философии разума» (2003). Вот выдержка оттуда:

Келли утверждает, что аристотелевское/Объективистское мнение о причинности, в котором «причинность является вопросом о природе или идентичности действующих объектов», не ограничивает причинность в виде предшествующих факторов. Вместо этого, такое мнение позволяет «множество разных образов действия причинности в природе», включая одновременную причинность между уровнями организации, возникающими в сложных системах, таких как сознательные организмы. Келли обсуждает две основных формы такой одновременной причинности: восходящая и нисходящая причинности. В восходящей причинности, сущности, действующие на нижележащий уровень организации, одновременно вызывают последствия у сущностей на вышележащем уровне организации. Нисходящая же причинность – это просто-напрасто обратное, когда сущности, действующие на вышележащем уровне организации, одновременно вызывают последствия у сущностей на нижележащем уровне организации. Для Келли, сознание – это «высокоуровневый феномен, отличающийся от электрической активности определённых частей мозга».

Идея о восходящей и нисходящей причинностях, в плане интерфейса мозга-сознания, довольно интересна и, возможно, может использоваться для более глубокого понимания гносеологии. Её можно применить, к примеру, при рассмотрении нисходящей причинности в виде возбуждения, осуществлённого сознанием, в порядке сосредоточенности, как в понимании восприятия Гарри Бинсвангера (2006). Перед тем, как подробнее разобрать детали, мне следует остановиться на некоторых моментах.

Ощущение, как я его определяю, – это мысль,[35] внешне стимулируемая или возбуждённая. Есть пять видов физиологических ощущений в двух группах: стимулируемые электромагнетически (зрение – фотонами, осязание – электрической силой) и молекулярно (вкус и обоняние – химически, слух – вибрационно). Мозг постоянно работает и автоматически перенимает ощущения, в то время как разум работает по-другому. Мы можем не осознавать такие мысли, когда мы смотрим на себя сквозь линзу обычных выводов наивного реалиста. Например, когда мы закрываем глаза, мы может не осознавать внутренних фотонов,[36] которые постоянно ощущаются нашими глазами, постоянный фоновый шум или звон или воздушное трение, сопротивление и давление на нашу кожу. С другой стороны, мы можем осознавать, но не сознавать, некоторые ощущения. Например, такие, которые происходят, когда мы моргаем и осознаём, что закрываем глаза из-за контраста ощущений, но мы не сознаём сам этот процесс, и нам не обязательно этого делать. Или, когда сидим, мы можем осознавать, но не сознавать, давление стула и нашего тела друг на друга, или, когда живём в большом городе, мы можем привыкнуть к шумам, таким образом, осознавая и не сознавая их. Мы можем осознавать эти мысли, но ещё несосредоточенно, потому что всё зависит от того, насколько хорошо мы настроены на них. Я думаю, что средоточие непосредственно связано с работой нашего сознания, и стимуляция вызывается сознанием на внутреннем и нисходящем пути. Когда мы фокусируемся на ощущении, мы не только осознаём его, но ещё влияем на него сознательно. Вот идея: от силы ощущения зависит, сможет ли оно прямо попасть в наше сознание. Итак, если мы чувствуем сильную боль, мы фокусируемся на ней так, что она становится сознательным опытом. Это можно назвать примером восходящей причинности. Восходящая причинность также может быть задействованна, когда мы думаем о чём-то внутреннем (концептуальном), и нам в голову приходит случайная или даже смежная мысль. Однако, такая мысль не вызывалась сознательно,[37] а скорее она пришла нам в голову из стимуляции каких-нибудь соседних нейронов. Она появилась в нашем сознании из мозга так же, как процессы, которые происходят с другими ощущениями.

Я думаю, что такие идеи соотносятся с нашим способом восприятия. Если восприятие является интеграцией или синтезом ощущений, тогда это ещё интеграция мыслей. Но вопрос остаётся вот в чём: Какие мысли интегрируются в данном процессе? Осознаём ли мы эти мысли, сознаём ли их, и они стимулируются внутренне или только внешне? Более того, возможно ли чистое восприятие, то есть такое, которое происходит из мыслей возбуждённых внешним путём, чистых ощущений? Я думаю, что этот вопрос напрямую связан с гносеологическими вопросами, поставленными профессионалами, например, Томасом Ридом в Исследование человеческого ума на принципах здравого смысла. Манипулируются ли восприятия понятиями? Кант принял эту важную точку зрения у Рида утвердительно на этот вопрос, и поэтому у него восприятие, в основном, редуцируется к категориям и формам интуиции, содержание которых составляют ощущения. Интересно заметить, что понятия «ощущений» у Рида, Канта, а также Рэнд представляются относящимися к чистому эмпирицизму и не относятся ими к мыслям как таковым. Но я думаю, что понимание под ощущениями определённых видов мыслей не приводит к обязательному смешению ощущений с сознательным мышлением, как я объяснял до этого. Кроме того, такая картина усложняется, когда мы представим способ синтеза ощущений нашим мозгом и сознанием.

Кант не пытался сформулировать и не искал ответа на вопросы о сущности восприятия и о том, как формируются понятия. Феномены, по своей природе, используются при описании лишь образа, которым нам представляются явления, как внутренние, так и внешние. На вопрос же «что», Кант отвечает понятиями, которые дополняют феномены в его категориальном мышлении. Однако, сочетание феноменального «как» с концептуальным «что», или, точнее, способ формирования понятий, не выводится Кантом, а лишь предполагается как бы решённым вопросом по своей простоте. Однако, этот вопрос далеко не решён, и вместо феноменального «как» может ставиться и «что» как явление, не позволяющее более глубокого изучения этого вопроса, а под концептуальным «что» может также предполагаться и «как» в виде концептуального мышления категориями. В любом случае, избегание Кантом вопроса о сущности восприятий, которыми только и связываются феномены с понятиями, не приводит его и к пониманию того, что делает для нас действительность реальной (например, посредством соответствия онтологических и языковых структур), и, вместе с этим, вопрос о сущности сознания теряется в его философском изображении.

Если нам нужно сформировать восприятия или понятия, то все согласятся, что мы должны каким-то образом синтезировать чувственные данные, иначе сказать, связать несколько ощущений постольку, поскольку они совместно встречаются или сосуществуют. Но как же происходит такой синтез? Я думаю, что синтез происходит из нескольких определённых процессов в нашем сознании. Сначала, мы фокусируемся. Такое активное средоточие подразумевает ограничение того, что входит в наше сознание. Мы не можем сосредотачиваться на всех мыслях, постоянно проходящих через наше осознание или ткани нашего тела. Вместо этого, мы хотим работать оптимально, чтобы не сойти с ума от перегрузки. Однако, мы не знаем на чём нам следует средоточиться, если у нас недостаточно опыта и не развита оптимальная активность нашего мышления. То, как мы фокусируемся, зависит от предыдущего опыта. Хотя мы настроены на сосредоточенность без опыта, мы учимся фокусироваться лучше и целеустремлённее методом проб и ошибок, чтобы познать основные области, на которых нам следует средоточиться. Но это означает, что нами сформированные понятия воздействуют на выбор области, на которой мы фокусируемся, а нехватка понятий влияет на нашу способность фокусироваться эффективно и точно. Например, никогда раньше не наблюдая корябля, индеец на острове не сформировал понятия о корабле. Когда корабли подплывали к берегу, индейцам, возможно, было трудно фокусироваться на них вовремя или видеть в них опасность. Вместо этого, они чрезмерно среагировали на присутствие кораблей, когда те были уже совсем у берега. Они даже не обязательно пытались сфокусироваться, но могли просто не сознавать кораблей, когда те были ещё на горизонте. Но корабли обнаружились слишком поздно, потому что индейцы не имели достаточно опыта, чтобы сфокусироваться на их существенных деталях.

Проблема, возникающая, когда на чёткость нашего восприятия воздействуют понятия, подобна воздействию нисходящей причинности на наши мысли. Например, чем точнее мы сформулировали понятия о предмете, тем более квалифицированно мы можем воспринимать и понимать его. То же можно сказать и о внешней стимуляции от чтения. Когда мы читаем слово, то получаем осознаваемое зрительное ощущение, а когда мы фокусируемся на слове своим сознанием, то начинаем стимулировать мысль внутри сознания, ассоциированную со словом в памяти понятий. Точность нашего знания о понятии, выраженном этим словом, зависит от количества связанных с ним интегрированных мыслей, испытанных нами прежде, и поэтому насколько искусно мы умеем обособлять существенные понятия. Это обозначает, что тот же самый процесс средоточения случается не только по направлению к ощущению и восприятию, но также и в формации понятий.

Второй процесс осуществляется, когда мы фокусируемся непринуждённо, – это наш собственный волевой акт, в особенности по отношению к силе свободной воли, объединяющей области, принимаемые нами за существенные. Сложность скрывается в части, которая может привести к смешению воображаемых галлюцинаций (восходящая причинность) с нашими собственными идеями или суждениями о воспринимаемом нами (нисходящая причинность). Последнее аналогично объяснению Бинсвангера о том, как наши понятия влияют на видимость изогнутости карандаша в воде, приводящие к ошибочному суждению о нём вместо сознательного принятия лишь свидетельства чувств.[38] Так можно очистить наше восприятие пренебрежением внутреннего возбуждения, вызванного внешне стимулированными мыслями? Я думаю, что это зависит от практики и опыта, как до этого было описано. Чем больше мы узнаём о том, что является существенными характеристиками для нашей фокусировки, а это зависит от того, чем мы по жизни занимаемся, какую профессию выбираем, с какими восприятиями сталкиваемся больше всего, тем лучше укрепляются эссенции в основе нашего мышления. Это значит, что наши понятия меняются в зависимости от практики или опыта, потому что мы можем изменить эссенции, на которых сосредотачиваемся. В детстве мы ещё не знаем, на каких областях ощущений нам следует сосредотачиваться, и поэтому, экспериментируя, мы часто фокусируемся на вещях, которые позже для нас теряют свою важность.

Образование также помогает нам (если оно только не внушает нам какие-то понятия), чтобы формировать более точные понятия, которые обусловливают то, каким образом мы воспринимаем соотносящиеся предметы в дальнейшем. Один из процессов, по которому формируются понятия, происходит через соединения слов (включая имена собственные) с референтами (то, с чем соотносятся знаки) через волю и другие процессы как сознания, так и мозга. Опыт вместе с образованием приводят к влиянию понятий на то, как мы интегрируем чувственные данные в перцепты. Всё дело в том, что мы воспринимаем вещи по-разному, в зависимости от нашего знания о них, и мы можем ошибаться, что, однако, не обязательно влияет на наши интуитивные методы отсылок (смотрите Сол Крипке, Именование и необходимость). Если мы ничего не знаем о вещи, то мы не будем знать, на чём фокусироваться конкретно, а будем пытаться фокусироваться на вещи в целом или на чём-то несущественном. В то время как, когда мы знаем эту вещь, даже со слов другого, в том числе и ошибочных, то и воспринимаем мы её более просто и сосредотачиваемся на возможно более существенных для нас её чертах, чем мы делали ранее, когда её не знали. Когда предмет выглядит для нашего сознания нечётким и расплывчатым, даже хаотичным, находясь у границы нашего восприятия (или же в связи с повреждением мозга), то мы знаем что это за предмет только исходя из предшествующего опыта, который и позволяет нам понять, что нас в таком случае окружает. То же самое случается и с именами собственными, только в этом случае память, с её способностью воображения для заполнения недочётов,[39] играет большую роль, чем восприятие. Получается, что восприятия и понятия могут динамично взаимодействовать друг с другом на постоянной основе, и, скорее всего, так и должно быть.

То, что наши понятия воздействуют на перцепты, очень важно. Это показывает, что понятия требуются нами для того, чтобы мы стали более качественными наблюдателями (особенно в отношении к искусству). С внутренне стимулированными понятиями, мы способны стать более подготовленными и осведомлёнными в том, что касается нашего взаимодействия с окружающей средой и другими людьми. До известной степени, понятия заранее обусловливают перцепты, если мы допускаем, что наше сознание эволюционирует в плане того, как мы «схватываем» вещи, фокусируясь на них и пользуясь своей волей, чтобы синтезировать или интегрировать мысли и настроить более качественную связь с внешними предметами. Итак, чтобы внешние предметы лучше отражались в нашем сознании, нам следует иметь развитую внутреннюю «среду». Иначе сказать, нам нужно иметь свои собственные понятия, которые бы помогли нам лучше интегрировать ощущения и восприятия.

Любопытное последствие из таких рассуждений в том, что ощущения (О) и восприятия (В), которые мы испытываем, у каждого свои. Сверх того, представления так же варьируются, когда формируются через понятия (П), в зависимости от области знаний. По причине изменчивости О, В и П, мы можем полагать, что все три имеют бесконечное число вариантов.[40] Тогда следующий вопрос будет касаться возможности существования некоторой области, ограниченной всеми людьми, независимо от того, чем они занимаются или как формируют понятия. Возможно, конечно, сказать, что мы все являемся концептуальными существами и поэтому отличаемся, так как все мы познаём и представляем вещи по-разному и соотносим их к разным словам. Однако, мы находим в таком ответе намёк на то, что что-то всё-таки разделяется всеми людьми в этой гносеологической бесконечности, если даже не брать во внимание незначительное понимание нас как одного вида существ. Или, может быть, как раз последний факт поможет нам понять, что у человеческих существ есть общее, используемое для своей цели, для более эффективного формирования понятий и идей. Мы назовём эту общую область категориями (К).

Категории не являются понятиями как таковыми, а доконцептуальными условиями. Категории есть во всех понятиях и ещё за пределами понятий в виде метапонятий. Мы пользуемся категориями, чтобы думать чётче и малословнее, хоть эта цель не всегда нами достигается. Аналогично, мы пользуемся понятиями, чтобы уметь лучше воспринимать. Категории наполняются понятиями как вместилища предметами или русла рек водой. В таком случае, категории можно представить этапом гносеологического развития после П. Все философы, и возможно многие люди, сознательно пользуются категориями мышления. Важная для нас категория, которую Рэнд называла неявным понятием, – это сущее. Она использовала «сущее» в виде предварительного условия для всех (правильно сформированных) понятий. Категории, таким образом, метафизически предрасполагают нас к определённым способам формирования или выделения понятий. Когда мы фокусируемся на нескольких понятиях, которые мы способны вызвать в разуме из памяти, закодированной в нейронах, мы обнаруживаем, что не можем фокусироваться на них всех одновременно, если их слишком много, но только на определённых, так как количество единиц более двух, которые мы способны сознавать по памяти в конкретный момент, ограничено и основано на том, с чем мы имеем дело или о чём думаем. Категории помогают с такими существенными чертами понятий, которые мы выбираем, когда фокусируемся концептуально. В отличие от О и В, или этапов внешне стимулированных или внешне-внутренне – смешанно – стимулированных мыслей, П и К являются чисто внутренними, сознательными стимуляциями нисходящей ли или восходящей причинностей.

В любой серьёзной философии, К играет ключевую роль в структурировании наших понятий и создании предпосылок для познания. У Канта, например, К являются условиями получения и обоснования знаний из опыта (О, к которым В также редуцировано). Чтобы описать К, Кант пользуется множеством абстрактных П, что делает его описания труднодоступными малоподготовленным. Так как есть не одна К, выбранная Кантом, а множество (но далеко не все[41]), мы можем потеряться в его царстве К. Возможно требуется дополнительное упрощение К как через первенство сущего у Рэнд.[42] Потому что К располагает меньшей численностью единиц, чем у О, В и П, мы можем сразу подумать, почему бы не сократить эту численность до, к примеру, одной К. И путь, выбранный Рэнд, показывает, что это возможно. Однако, также показательно, что могут быть и другие способы упрощения К, основанные на личном опыте мыслителя (индивидуальных реальностей или контекстов) из его или её внутренней среды. Для завершения всей картины по этому гносеологическому рассуждению, чтобы понять К, следует редуцировать К к П, П к В, а В, в свою очередь, к О.

Я принимаю редукцию восприятия к ощущениям с целью понимания первого, но не лишь для разрушения его. Мы не должны разрушать восприятие, не понимая его. Я принимаю такие решения, которые позволяют мне «стоять в основе». Такая позиция, однако, не должна превращаться лишь ещё в один вид дезинтеграции, теряющий целое и затем пренебрегающий целым ради его частей. Мы никогда не должны упускать из виду все гносеологические этапы. Когда мы разберём каждый этап и найдём их корреляты у других философов, тогда и сможем понять как гносеология, по двум причинностям Дэвида Келли, работает в обоих направлениях. Для разбора онтологии потребуется применение выше описанного аппарата терминологии.

06.1. Онтологические и эмоциональные факторы

С точки зрения онтологии, мысли и эмоции существуют в сознании, но сами по себе они не от него и не на одном с ним уровне, потому что сознание как целое не может быть разрушено без потери своей природы и переставания быть собой. По этой причине, мысли и эмоции не являются сознанием, а также сознание ограничено в своём масштабе,[43] как можно догадаться по той причине, что мы не всегда чувствуем сознательно, например, наш мозг или другие части тела, даже если сосредоточимся на них. На самом деле мы не сознаём свои внутренние органы, потому что мы не можем целостно их воспринять, а не лишь потому что нам не хватает там нервных тканей. Иногда мы чувствуем биение нашего сердца или бурчание желудка, но мы действительно не можем чувствовать сердце или желудок, так как они уже являются лишь частями нашего сознания. Этот пример показывает, что онтологические объекты внутри нашего сознания (и, следовательно, внутри тела) не являются сознанием, так как мы не можем их воспринимать или фокусироваться на них.

Есть также пульсы и импульсы в нашем теле, которые мы не обязательно осознаём. Потому что такие (им)пульсы не от сознания так же, как мысли и эмоции, и так как эти (им)пульсы на том же уровне, что и мысли с эмоциями, то я их ассоциирую друг с другом. Потому что я ассоциирую мысли и эмоции с (им)пульсами, в которых существуют наши нервные и кровяные ткани, то следует, что мысли с эмоциями, сами по себе, являются под-подсознательными или даже бессознательными, или же под-подсознанием в целом или бессознательным, потому что кроме них, в принципе, в сознании на низких уровнях больше ничего не наблюдается. Идея о «психическом содержании данных» здесь смешивает масштабы, потому что, хоть такое понятие и соединяет вещи с мозгом и разумом (хотя именно с каким из них?), оно не рассматривает различия между сознанием и частями тела, а также особенностями сознания, такими как те, что существуют на уровне тканей и (им)пульсов.

Если осмотрительность тождественна по значению с мышлением, но является видом мысли, на которой мы фокусируемся, то сосредоточенная мысль может называться осмотрительной. Но несфокусированную мысль мы можем продолжать называть психическим содержанием. И такое понятие мутное, потому что соотносится с несфокусированными мыслями, или оно мутное, потому что несфокусированное само по себе? Если же мы посмотрим на частицы, то обнаружим, что множество из них проходят сквозь и мимо нас, и мы все их, конечно же, не осознаём, но мы также не называем их физическим содержанием нашего сознания или чем-то подобным. Они всё ещё частицы, даже когда не наблюдаются. Значит, должны быть мысли, которых ещё никто не осознаёт.

Сны – это достаточно конкретные сущности, чтобы их можно было сравнить с мыслями, чем с отодвинутым на задний план психическим содержанием. Но даже после того, когда они нам снятся, мы не обязательно запоминаем или осознаём их. Поэтому сны также относятся к таким объектам, которые могут существовать в нас, пока мы их не осознаём, и всё же это не одно психическое содержание, неорганизованное само по себе. Сны, несомненно, могут быть организованы в понятную структуру, если мы сосредоточимся на удержанной памяти. Но тема о том, почему нам не получается удержать память о некоторых снах, здесь не будет рассмотрена, хоть и стоит упомянуть пять состояний или частот мозговых волн – Гамма, Бета, Альфа, Тета и Дельта, – которые проходят во время сна и, возможно, влияют на эту память. В сновидении, нисходящая и восходящая причинности соприкасаются, но в неясном, или бессознательном, сне мысли, неподхваченные сознанием, проявляются сами по себе в наплыве памяти и воображения, и поэтому мы помним их по восходящему направлению причинности.

Из нейрологических исследований эмоций (Пурвес и др., 2004, гл. 28; сравните Лакофф, 1990, стр. 38–39), отклонение положения мышц лица от естественного (нейтрального или невыразительного) требует большего притока крови. То же самое происходит с нашими телами. Когда мы упражняемся или трём кожу, мы возбуждаем мышцы, наш пульс учащается, и область кожного возбуждения в большинстве случаев краснеет от повышенного притока крови. Но в отличие от «эмоций», усмотренных нейрологами, такой феномен лучше всего определяется возбуждением, вызванным в мышцах и других тканях увеличенным пульсом крови, а не другими эмоциями, как счастье, ненависть и другие. Кроме этого, выражение ненависти или страха, соотносящееся с определённым положением бровей, щёк и других черт лица, нуждается в большем кровотоке, чем выражение счастья или наслаждения (улыбание). Поэтому отрицательные «эмоции» на лице ведут к большему увеличению частоты пульса, чем положительные «эмоции».

Ещё я описываю эмоции соотносящимися с изменениями сердечного пульса. Это значит, что возбуждения, например, испытанные в тренажёрном зале, будут тоже эмоциональными, но ясно, что мы не обязательно испытываем их как эмоции, потому что нам не обязательно фокусироваться на них. Если же мы это делаем, то можем выразить такие эмоции, и люди иногда делают это в тренажёрных залах, положительно ли или отрицательно, но обычно сильно, по понятным причинам.

Я думаю, что все эти исследования и области, на которые мы фокусируемся, основываются на эссенциях, на которых мы были приучены сосредотачиваться с практикой. Например, может быть, индейцы фокусировались только на парусе и поэтому оставляли судно мутным в видении, пренебрегая им из-за сосредоточения на безлюдной части предмета. Если только паруса приковали их внимание, то они не обнаружили в них достаточно опасности или думали о них как о естественных вещах, например китах, выбрызгивающих воду. В данном случае, тогда, их восприятие некоторых существенных мест было мутным, потому что они сосредоточились на неверных ощущениях от корабля. Перемена в формировании понятий явно повлияла на перемену их восприятия. Я не утверждаю, что у них не было восприятия вообще, как указывалось в фильме Покрытое тайной (2004), но я поспорю, что восприятие может быть мутным в мисинтеграции (ошибочной или частичной интеграции), например, под влиянием мешающих понятий, особенно которые неправильно соотносятся.

Когда что-то внезапно происходит в нашей среде, к слову, как в одном из примеров Дэвида Келли из Свидетельства чувств (гл. 5, «Средства восприятия») – пока мы читаем книгу и сосредотачиваемся на ней, и кто-то или что-то начинает царапать о дверь, – то мы фокусируемся на этом новом ощущении[44] несомненно быстро, предполагая, что это может быть собакой, близким человеком или серийным убийцей. Я бы объяснил этот феномен с помощью эмоционального восприятия. Когда что-то так же неожиданно случается, наш сердечный пульс учащается, что означает восходящее направление у эмоций, вызывающее их проникание в сознание тех, которые более склонны так реагировать или бояться. Эмоции заставляют нас сильнее фокусироваться на самых очевидных элементах. Итак, возвращаемся к примеру с кораблём и индейцами. Так как корабль медленно скользнул в поле зрения, индейцы не среагировали сильно и поэтому не нуждались в более ясном восприятии, потому что они фокусировались на чём-то другом в тот момент. Но если корабли резко появились в их поле зрения, то индейцы могли бы среагировать к ним как по отношению к опасности и воспринять их более непосредственно, чем в противном случае, несмотря на отсутствие концептуального влияния на осознание, в котором меньше средоточия, чем в обычном сознательном акте. Более точное восприятие, однако, выводится, когда и эмоции снизу и фокусировка сверху сходятся в важнейших точках соприкосновения.

Важно определять ощущение внутренне представленным в виде мысли, а не психическим содержанием. Определение психического содержания слишком мутное и неоднозначное. Оно двусмысленно, потому что не различает эмоции и мысли, а это различие очень важно в моей философии. Это различие между мистическим и идеалистическим направлениями. Мистическое направление не представлено здесь, однако, потому что, на данный момент, не обозначено проблем с познанием в таких рамках философии, поэтому оно объясняется без эмоций. Если такие проблемы появятся, то понадобится разбираться в эмоциональном восприятии, чтобы избежать дезинтеграции знания, вызываемой скептиками и им подобными. Я осознаю, что скептики отрицают любой вид эмоции самой по себе, но такое поведение объясняется их формой сознания, тем, как оно структурировано посредством нанесения на онтологическую карту. Восходящее и нисходящее направления – ключевая идея, объединяющая это гносеологическое исследование с онтологией.

06.2. Гносеонтологический интерфейс

Уиллард Ван Орман Куайн, один из знаменитых философов современности, выдвинул понятие онтологической неопределённости и придал равное значение разночтимости текстов. При онтологической неопределённости у каждого учёного своя область, ничем не хуже областей других учёных. Но в такой ситуации встаёт вопрос: если онтологий много и все они равнозначны, почему тогда должна быть только одна гносеология, как та, что у Канта? Если гносеологии придавать общенаучное значение, как и философии – метанаучное, то сам принцип неопределённости не будет последовательно применён, и целостность философии будет утрачена, взамен которой встанет гносеологический хаос, который мы наблюдаем сегодня. Но онтологические философии не должны унижаться перед гносеологическими, как и следует понимать самому Куайну. Если мы перевернём эту закономерность, до сих пор царящую в философии, то нам стоит понять многообразие гносеологий, как разночтений текстов и интерпретаций научных теорий и данных, и единство, но сложное и неоднозначное, онтологии как метанауки. Такая метанаука должна отличаться от обычной философии, так как обязана быть объективной и связывать все науки вместе. В неё должны входить все области знания из всевозможных наук, и её целостность не может быть сполна сведена к единой гносеологической трактовке. Гносеология, таким образом, будет ограничена самим разумом философа или учёного, физически неспособного познать все области человеческого знания в единой концепции, но способного описать (не объяснить) все эти области онтологической моделью. Следовательно, если думать об онтологии, мифологизированной в виде системы отсчёта по Куайну, то гносеология станет своего рода универсальным набором истин. Но если мы перевернём такое отношение и сделаем гносеологию лишь системой отсчёта, то не обязательно будет исключать идею о гносеологическом содержании вместе с метафизическими параметрами, определяющими её рамки.

Чтобы иметь точку отсчёта в такой системе координат следует иметь информацию, на которой мы фокусируемся, и сосредоточенность сама по себе подразумевает разновидность информации, особенно метафизической, например самого разума. Онтология, с другой стороны, походит на бесконечность информации и вселенский свод истин, за которые мы полностью не ухватываемся, кроме как через синтез или средоточие, по природе своей гносеологическое. Так знание приходит из онтологии (всей доступной информации) посредством гносеологии. Умея усваивать информацию, наши субъекты автоматически преобразовывают её для своих нужд, начиная из своих точек отсчёта. В самой онтологии, однако, онтологического хаоса нет, ни во внеразумной трактовке Канта, ни в трактовке неопределённости Куайна, которая, кстати, лишь показывает, как все онтологии связаны, а не то, что они каким-либо образом противоречат друг другу. И действительно, как можно догадаться, если онтология более фундаментальной науки, например физики, является обязательной для всех вышестоящих уровней наук, то и вышестоящие науки, но такие, которые входят в наш уровень существования лишь как его части, как биология, тоже будут фундаментальными, но в меньшей или, лучше сказать, иной степени, чем та же физика, потому что, в конце концов, все они являются лишь составными частями нашей более полной картины реальности.

Идея, разрабатываемая мной в этой гносеологии, заключается в том, что ощущения, представленные феноменами у Канта, сами по себе бесконечно разнообразны и имеют бесконечность образов. Категории, с другой стороны, конечны, так как полностью созданы и ограничены в количестве разумом. Они помогают нам распознавать и сортировать эти ощущения, потому что иначе мы не сможем познавать столь насыщенный мир вокруг нас. Итак, если мы сосредотачиваемся на, скажем, психологии, а не биологии или социологии,[45] то наша точка отсчёта будет отличаться от этих других в своей принципиальной основе. Значит и наше содержание или изведанная информация отличается от другого, когда наша точка отсчёта отлична. Но все эти точки отсчёта устанавливают содержание информации посредством осмотрительности мысленного расположения к определённым областям знания, как через категории, чтобы извлечь или обосновать знание. Если это действительно так, тогда точки отсчёта ближе соотносятся с гносеологией как некоторой общей системой отсчёта, чем с онтологией, так как последняя область одновременно существует в виде какого-то количества уровней (или наук), независимо от того уровня, на котором мы решаем сосредоточиться. И мы не хотим путать определённое знание со всей доступной информацией.

Повторим, что онтология описывает разнообразие уровней, сосуществующих с точками отсчёта в определённых отношениях друг с другом, таких как физика, биология, психология, сициология, антропология и астрономия, но само понятие «точка отсчёта» не совсем точно здесь подходит, так как уже подразумевает некоторую трактовку знания. Как могут сосуществовать многие точки отсчёта одновременно в одной системе? Это кажется бессмысленным. Гносеология как система отсчёта устанавливает, какую точку отсчёта мы выбираем среди множества конкретных гносеологических представлений, как у психологов, биологов, социологов или антропологов. Онтология же показывает, что гносеология основывается на точках отсчёта, в зависимости от науки, к которой она применяется, так как у каждой науки своё знание и свои методы его получения. Нет единой гносеологии, или теории познания, так как нет одного пути к единому универсальному знанию, как ошибочно думал Кант. Скорее есть одна онтология, и мы замечаем это среди всех учёных и онтологов с разными методами, но едиными целями, пока гносеологии уникальны у каждой субъективной философии, так что их приверженцы могут спорить по этой теме до бесконечности. Нам же важно открыть онтологию, как науку, объективную и универсальную, применимую ко всем, в то время, как гносеология, философски размытая, продолжает заниматься субъективными и частными вопросами для каждого отдельного человека.

06.3. Философия или наука?

Следующим будет обсуждение того, чем является данный критический элемент философии: философией или наукой? Как видно из самой постановки вопроса, здесь учитывается различие философии и науки. В чём же оно заключается? Следующие определения и утверждения стоит воспринять как вопросительные и требующие более специфической и конкретной постановки, а также более детального разъяснения, то, что пока здесь лишь очёркивается или зарождается.

Философия – это субъектная, мировоззренческая составляющая человеческого сознания, а наука – это деятельность, направленная на исследование объективности для производства и воспроизводства объективного знания. Получается, что жизнь – это проявление философии, а работа в научной сфере выражает наше объективное содержание сознания. Как идеология, философия связывается со структурами власти. Когда же смешивают субъектное с объективным, перестают отличать философию от науки, как две различные, но взаимосвязанные части нас самих.

Такое определение связывает определения науки как деятельности и продукта, но не сообщества, так как научное сообщество – это уже не наука сама по себе. Это вид общества, поддержанного авторитетами для определённых целей, а под наукой как таковой не может быть зависимого общества. Это совершенно разные вещи. Наука – это скорее часть сознания как определённого вида деятельности, устремлённого вовне.

Так как по вышесказанному определению философии подключается ещё понятие сознания, то следует коснуться и его. Для начала мы должны так ограничить определение сознания, как это следует сделать, исходя из уже данных определений: сознание – это не то, что мы сознаём в какой-то момент, а то содержание, которое мы можем сознавать на данный момент. То есть тут мы пытаемся выделить подсознание как часть сознания, а не наоборот, как обычно бывает в психологии. Иначе сказать, что в нашем сознании есть составляющие, которые мы можем, в какой-то момент, не сознавать, и таких может быть очень много (например, элементы обыденного сознания). Коррелят этого заключается в том, что философию и науку можно не сознавать, что нефилософы могут стать философами и не-учёные могут стать учёными, если у последних есть какое-то философское предрасположение к этому. Как видно, связь науки и философии такая же неоднозначная и сложная, как и люди сами в себе.

Кант использовал научное мышление, чтобы противостоять философии в его время. Философия – не наука. Кант же проецировал науку на философию (в том числе и религию, субъективизируя её) и с этих пор редуцировал поддающуюся ему часть философии к научному мировоззрению, отражение которого в дальнейшем мы видим в третьем позитивизме Готлоба Фреге, Бертран Рассела, Редольф Карнапа и Людвига Витгенштейна, которые дорожили проведённой работой Канта. Кант был подобен учёному и только думал о математике в научном смысле, насколько она применима к материи.

В отличие от Канта, древнегреческий мыслитель Платон был не учёным, а настоящим философом, как ещё подтверждал его ученик Аристотель. Платон проецировал философию на науку (и мифологию). Математики и научно-мыслящие философы, такие как Георг Кантор, Альфред Норт Уайтхед, Куайн и Курт Гёдель, состоят в группе вместе с Платоном. Платон был философом, который только думал о математике в философском смысле как об объекте, независимом от материи. Здесь стоит подчеркнуть, как философия и наука затем поменялись местами. Если Кант был всё же философом, который проецировал науку на философию (или выводил последнюю из первой), то Альберт Эйнштейн был учёным, который проецировал философию на науку (или выводил последнюю из первой). Соперником же Эйнштейна в физике был Нильс Бор.

Вот способ всех их сопоставить:


1) Кант, Фреге, Рассел, Карнап, Витгенштейн, Бор

2) Платон, Кантор, Уайтхед, Куайн, Гёдель, Эйнштейн


Айн Рэнд, с другой стороны, была философом-самоучкой и хотела соединить философию с наукой без проецирования одной на другую. Нам ещё предстоит увидеть такую науку, которая бы основывалась на фундаментальных выводах философии Рэнд. Осмелюсь написать, что такой вид науки ещё должен вырасти из философии и обрести самостоятельность, чтобы стать полноценной наукой в своём собственном праве.

Загрузка...