Глава V, в которой рассказывается о том, до чего может довести жителей отдельно взятой республики незнание их предками древних обычаев

Когда любой ребенок впервые смотрит на карту современного мира, у него, разумеется, возникает куча вопросов. И наверняка один из них звучит так: почему названия государств-соседей Кнегсии и Нексии различаются лишь в двух буквах? Причем первое – немереное королевство, прямой наследник империи Зензириты Салийской, а второе – ма-ахонькая республика, стыдливо прилепившаяся сверху к могучему южному соседу. Дети, само собой, спрашивают родителей и педагогов, а те или отвечают сразу (если знают), или отмахиваются (если не знают), или говорят: «Подрастешь – сам узнаешь» (если знают, но объяснять неохота). В случае со мной был гибрид второго и третьего вариантов: матушке было решительно начихать на весь мир целиком и его составляющие по отдельности, пока оные ее лично не касаются, поэтому она не знала. Но и обижать меня отказом ей не хотелось. Так что ответ на свой вопрос я действительно узнал сам, когда подрос. И узнал вот что. После развала империи королевы Зензириты, когда большинство северо-западных провинций (Хойра, Райвэлл, Оргейл и прочие), а также ряд колоний по ту сторону Внутреннего моря срочно захотели независимости, мир чуть не погрузился в тотальную войнушку «всех против всех». К тому же империю со всех сторон постоянно тревожили набегами дикие и воинственные варвары, а с востока вдобавок тянулись гномы, первыми получившие от вышеупомянутых варваров по зубам. Может, если бы у Зензириты остались родственники и будь среди них хоть один достаточно жадный и решительный, современные карты выглядели бы совсем по-другому. Но всех родственников предусмотрительная королева, правившая под девизом: «После меня – хоть Грыбочек!», – давным-давно извела под корень, дабы не вводить их в соблазн переворота. А придворные тут же начали вопить, что гигантская империя – колосс на глиняных ногах, который не сегодня-завтра рухнет, придавив всех скопом. И что пусть-де эти алкающие свободы провинции лучше наалкаются вусмерть, а попутно самостоятельно обороняют варварские рубежи, загоняют гномьё обратно в горы и так далее. Правда, справедливости ради стоит признать, что кое-кто из оных придворных загадочно исчез сразу же после раздела империи, чтобы потом возникнуть в тех самых провинциях в качестве основателей новых династий, магнатов и прочих совсем не бедствующих граждан.

Оставшееся от империи королевство, по-прежнему называемое Салия, возглавил триумвират из вице-канцлера, маршала и казначея. Впрочем, просуществовал он неполные три года. За это время всем стало ясно, что главный в триумвирате именно последний, ибо тот, кто держит в своих руках казну, держит и армию, и закон, и все остальное. А казна у бывшей империи, несмотря на трудные времена, была совсем не маленькая. Так что, когда на третьем году двое остальных членов триумвирата неожиданно и скоропостижно скончались, а потом эпидемия цикуты в вине, стилета в спину и падения на мостовую с большой высоты стала прореживать ряды их сторонников, никто особо не удивился. Казначея под ликование толпы возвели на престол под именем Кнегса Первого, а королевство, не долго думая, переименовали в Кнегсию. Продолжение истории случилось лет через тридцать. Кнегс к тому времени уже упокоился в мавзолее, но в отличие от Зензириты, он оставил жену и двух сыновей: Кнегса-старшего и Некса-младшего. И вот настала пора сыновьям жениться. А матушка их, вдовствующая, значит, королева, и скажи: «А что бы вам, сынки, не поступить, как деды-прадеды завещали?» А деды-прадеды (чтоб им на том свете икнулось!) завещали выходить в чисто поле и лупить из луков наудачу, куда Ссуф пошлет. А чтобы подальше послал и никого из своих не пришиб, заклинать стрелы именами воздушных духов-сильфов Боинга, Аэрофлота да Монгольфьера! И там, куда стрела воткнется, жену и приглядывать.

Почесали принцы в затылках: дескать, пока дойдешь до того места, куда заклятая стрела воткнулась, пока разыщешь более-менее подходящую особу, жениться уж и смысла нет. Но все же послушались. А поелику деды-прадеды (чтоб им вторично икнулось!) в своих треклятых заветах не уточняли, сколько стрел зараз пулять надо, братья решили, что много – не мало, взяли луки, по здоровенному пучку заклятых стрел каждый, окопались на холме повыше и устроили всем жителям сопредельных держав веселую жизнь. Говорят, одну из этих стрел потом ажно на Альпенштокском перевале нашли, но дело не в этом. Дело в том, что к древку каждой стрелы была приклеена записка: мы, мол, Кнегс и Некс, принцы кнегсианские, иду… в смысле – удали молодецкой у нас – отсюда до Великого океана, а стрел и того больше. Так что, друзья-сопредельщики, послали бы вы нам невест десятка полтора иль два, да поименитее и посимпатичнее, а то мы еще с недельку постреляем, а потом сами искать пойдем. И с каждым – эскадрон латной конницы. Для верности.

Друзей-сопредельщиков, у которых счет покалеченных стрелами шел уже на сотни, объял жуткий страх. Поспешили они послать к королеве-матери посольства с просьбой приструнить сынков. Мол, невесты уже едут. И правда, как только прекратился обстрел, стали подтягиваться к границам Кнегсии караваны с девицами. А чтобы братьям не показалось, что их не уважают, девиц было не то чтобы дюжина-две, а как бы даже четыре, да плюс еще пара – для ровного счета. Кнегс и Некс губы развесили, ждут не дождутся, когда начнутся смотрины, но только послы им говорят: «Нет уж, уважаемые! Мы, как вы и просили, привезли вам дев самых знатных да прекрасных, – врали, разумеется, да только как проверить? – и негоже хоть одну назад возвращать, на весь мир позорить. Так что как вы невест между собой делить будете – дело ваше, внутрисемейное, но уж извольте всех принять по описи и оприходовать. А не то их друзья да родственнички в обиде великой такое устроят, что ваши деды-прадеды на том свете год икать станут!»

Кнегс-удалец окинул ровную шеренгу девиц оценивающим взглядом, кинул шапку оземь и говорит: «Согласен!» А вот брат его Некс – ни в какую. «Не желаю, кричит, чтоб меня к стенке припирали, выбора не оставляли!» А был Некс этот на почве выбора конкретно сдвинут с самого рождения: что дают – не ел, что шьют – не надевал, все приговаривал: «Я сам выберу. И возьму – сам!» Вот тут-то он и взъелся: «Я, мол, в эту авантюру со стрелами влез исключительно затем, чтоб выбор был побогаче. И вообще, авантюру маманя затеяла, вот пусть она на пару с брательником этих кобылиц и объезжает. А я не желаю!»

Долго Кнегс с матерью упрямца уговаривали хоть десяток красавиц себе взять, равную долю наследства папиного сулили, даже звание брата старшего – зря воздух сотрясали. Стоит Некс, руки в боки, ноги на ширину плеч, нос в небеса, и твердит как заведенный: «Я возьму сам! Са-аам!»

Плюнул тут в сердцах Кнегс и говорит: «Ладно, братец, Контратий с тобой, поганцем! Возьму я себе всю полусотню, а ты мне взамен бумагу дашь. А в бумаге той напишешь, что не претендуешь ты и потомки твои на наследство папино до последнего дня мира. Выделю я тебе уездик где-нибудь на севере в вечное владение, вали туда и выбирай кого хочешь из кого хочешь!»

Вот так в королевстве Кнегсия появилось многоженство, а на всех картах мира появилась Демократическая Республика Нексия. И разведчики королевы Зензириты Салийской тут вовсе ни при чем…


Уже при въезде в Демополис – столицу Нексии – мы поняли: нас угораздило заявиться аккурат в разгар очередных выборов. По всей округе рябило в глазах от разноцветных флагов и транспарантов с эмблемами наиболее значительных партий, в ушах звенело от гремевшей на каждом углу музыки, на которую накладывался галдеж народа, а сам народ от мала до велика пребывал в очумело-приподнятом настроении.

Перед городскими воротами были вывешены три самых здоровенных транспаранта с метровыми буквами. На том, что справа, значилось: «Голосуй за Правых, не то проиграешь!», слева: «Голосуй за Левых, не то проиграешь!», а по центру, строго по законам логики, призывалось голосовать за Центристов. Не то – сам понимаешь.

– Однако, как здорово получается, – прокомментировал Бон, – за кого ни голосуй, в итоге все равно проиграешь.

– Стало быть, наиболее здраво не голосовать вообще ни за кого, – пожал плечами я.

На беду, проходивший мимо горожанин преклонных лет, весь в боевых наградах и с ярко-красной повязкой на рукаве – знаком принадлежности к партии Правых, как мы уже успели понять, – услышал мои слова. Насколько они ему пришлись по душе, можно было судить по исказившемуся от ярости лицу.

– Паршивые воздерженцы! – проскрежетал зубами ветеран. – Мы за вас кровь проливали, а вы…

– Погоди-ка, дедуля! – возмутился Римбольд. – Лично я тебя ничего проливать не просил – ни за меня, ни за себя.

– Смолкни, нелюдь! – патетически воскликнул ветеран. – Это сейчас с вами цацкаются, равные права обещают. Ну ничего, Зюген всех вас, окаянных, к порядку призовет! Вылетите за черту оседлости – и пискнуть не успеете!

Возмущенный гном только раскрыл рот, чтобы достойно ответить, как нас догнала группа молодых людей с повязками зеленого цвета – знаком левых либералов.

– Засохни, старый! – воскликнул один из них, обращаясь к деду. – Вам с вашим паршивым Зюгеном недолго осталось. После этих выборов мы вас в парламенте потесним, так и знайте!

От возмущения ветеран начал заикаться и брызгать слюной:

– Да вы з-знаете кто? П-предатели! Только и умеете, что т-трудовой народ п-притеснять! А сами давно кнегсианцам и гномам п-продались!

В этот момент подоспели новые действующие лица: пятеро здоровых и бесконечно тупых даже на первый взгляд охламонов в черном и с наголо обритыми головами.

– За гномьё заступаемся? – с угрозой вопросил их предводитель, извлекая из-за пазухи внушительный кастет. – Старость не уважаем? Родину-мать не любим?

– Так их, так их, сынок! – запрыгал от возбуждения ветеран. Верзила смерил его мутным взглядом и прорычал:

– Слышь, старый! Свали отсюда по-быстрому. Будешь под ногами путаться – в репу дам!

Я уже собирался вмешаться, но тут кто-то поблизости заорал: «Стража! Стража скачет!», и обе группки мигом испарились. Лишь ветеран стоял посреди дороги, и лицо его было крайне растерянным.

Вскоре с нами действительно поравнялись пятеро всадников в форме.

– Откуда будете? – вопросил их командир с нашивками сержанта.

– Из Хойры, – честно ответил я.

– Куда направляетесь?

– В Тилиану.

– Цель посещения Нексии?

– Поесть и передохнуть.

– Надолго?

– Вряд ли. День, может, два.

Страж замолчал; расценив заминку в традиционной форме, я развязал кошелек и достал четыре монеты:

– Вероятно, с нас причитается за въезд в город?

– Вы с ума сошли! – возмутился сержант и понизил голос: – Хотите, чтобы меня с работы поперли за взятку при исполнении?!

– Взятку? – подняла брови Глори.

– А-а, вы же не местные, – вспомнил страж. – Закон у нас такой, понимаете ли: всю предвыборную неделю городские ворота не закрываются с самого утра до полуночи. Шастай, как говорится, в свое удовольствие, учиняй безобразия и – совершенно бесплатно. Э-эх!

Последний вздох явно выражал отношение сержанта к подобным законам, а также к умникам, которые их придумывают за счет честных налогоплательщиков.

– Разумеется, мы уважаем законы, – быстро вклинилась Глори, подмигнув мне. – Но разве в законе где-нибудь сказано, что стражи не могут оказать приезжим путникам услугу и проводить их до какого-нибудь приличного питейного заведения? А то вдруг кто-нибудь станет… безобразия учинять…

Монеты с моей ладони как ветром сдуло.

– Само собой, сударыня! – залихватски подкрутил усы сержант. – Не извольте беспокоиться. Я уж им учиню…


Внутри город еще больше напоминал филиал приюта для умалишенных. Толпы праздношатающихся сторонников всех возможных партий, обменивающиеся ругательными словечками, подгнившими овощами, а порой и камнями. Митинги вокруг наспех сколоченных трибун. Мусор и объедки на мостовых. Глори была совершенно права, когда заручилась поддержкой стражи: закон в Демополисе уважали. Правда, какой-то поддатый мастеровой заорал: «Долой держиморд!» – и швырнул в нашу сторону яйцом, но не рассчитал сил. Снаряд, не долетев до ближайшего стража метров тридцать, растекся по широкой груди проходившего мимо хримтурса. М-да, не повезло… В другой ситуации стражи, скорее всего, вмешались бы, но только не сейчас.

Пока мы наблюдали за вразумлением буяна, рядом уж что-то чересчур громко залязгало и загрохотало: из переулка выступил отряд из полутора десятков пожилых леди в возрастном диапазоне от «сильно за пятьдесят» до «давно песок сыплется». Несмотря на это, глаза старух горели огнем великих свершений, ноздри хищно раздувались, а суставы бодро поскрипывали в такт шагам. Привлекший же наше внимание грохот издавали ложки и половники, которыми бабки мерно ударяли в металлические миски, сковородки, кастрюльки и дуршлаги. У одной я заприметил даже бронзовую ночную вазу времен эдак дедушки Зензириты, короля Дроздофилла.

Поравнявшись с нами, правофланговая бабка воинственно вскинула голову и пронзительно заверещала:

Призываем, как и встарь:

Воздерженцев – на фонарь!

Всех центристов – камнем в лоб!

Левых – под позорный столб!

И все остальные тут же подхватили:

Ламца-дрица-гоп-ца-ца,

За Зюгена-молодца!

Бабки промаршировали мимо, и до нас донесся затихающий в отдалении гимн:

Славься, Отечество наше законное,

Выборов честных надежный оплот!

Партия Правая волей народною

Всех супостатов зараз изведет…

– И часто у вас такое? – сочувственно спросила Глори сержанта.

– Каждые два года, – скорбно вздохнул тот. – И, что самое обидное, мы, стража, не имеем права вмешиваться, пока такая вот любительница Зюгена Красного Серпа колотит ложкой по кастрюле. Вот ежели она ею кого по ха… по лицу то есть двинет – тогда, конечно…

В следующий раз мы остановились по причине митинга. Существ двести разных рас столпились вокруг трибуны, на которой бесновался некий человек.

– …омоем наши сапоги в Великом океане! – визгливо выкрикивал он. – Все, все, все омоем! А вы представляете, что будет с этими западными уродами, когда все наши хримтурсы примутся одновременно мыть сапоги в ихнем океане?!

– Что? – заинтересованно выкрикнул какой-то хримтурс, зачем-то приподняв ногу в сапожище литров двадцать вместимостью.

– Смоет! – восторженно заявил оратор. – Приливной волной смоет на фиг! Однозначно!

– Сын Юриста нынче явно в ударе, – покачал головой сержант.

– Он в этом ударе пребывает с младенчества, – хмыкнул один из его подчиненных.

– Ага. Как тогда ударили… – начал было второй, но сержант тут же прикрикнул:

– Разговорчики! Вы на службе, а стража – вне политики!

Кое-как пробившись сквозь толпу поклонников Сына Юриста, мы свернули, минут пять пропетляли по почти безлюдным (один человек на два квадратных метра) закоулкам и наконец остановились у дома с бронзовой прорезной вывеской в виде попугая, сидящего на жердочке, раскинув крылья.

– Ну вот, – махнул рукой сержант. – Лучший постоялый двор в городе «Под крылышком Спикера». Цены умеренные, народ мирный даже в эти сумасшедшие деньки, к тому же до нашего участка рукой подать. Если что потребуется – обращайтесь.

Сердечно распрощавшись с любезными блюстителями закона, мы поручили драконозавров заботам расторопного конюха и направились к двери. Оную дверь, кстати, украшали сразу два плаката. Первый гласил, что «Хримтурсы Демополиса против расовой дискриминации!», а ниже от руки было подписано: «И хрен с ними!» Со второго лучезарно скалился холеный мужчина, а подпись тем же почерком гласила: «Он – друг гномов!» Мне тут же стало интересно, хотел ли ее автор обидеть мужчину или превознести. Впрочем, скорее второе: недоброжелатели уже успели подрисовать «другу гномов» углем кошачьи усы, редкую бороду, фингал под левым глазом и большую бородавку на щеке… прошу прощения, бородавка у него была своя.

Едва переступив порог, мы тут же услышали:

– Добр-ро пожаловать, электор-рат!

– Спасибо, – машинально ответил Бон.

– Левые? Пр-равые? Центр-ристы?

– Пр-роездом, – ухмыльнулась Глори. – Тр-ребу-ется запр-равка.

– Пр-рисаживайтесь спр-рава.

Так и не поняв, кто с нами разговаривает, мы послушно направились в указанную сторону.

– Спикер, заткнись! – послышался женский голос – Совсем сдурел, петух тропический?

– Попр-рошу без оскор-рблений! Спикер-р не дур-рак! Спикер-р – умница! Спикер-р – хор-роший, хор-роший!

– Спикер-р – пустобр-рех! – не согласилась с неведомым голосом женщина средних лет, выходя из-за стойки. – Спр-рава… тьфу ты, зараза! С тобой разучишься нормально разговаривать! Справа нет ни одного свободного места. Не позорь меня перед гостями! Добрый день, уважаемые! Вон там свободный столик, располагайтесь.

– Спр-рава будут места, если Кор-ри пр-рогонит мазур-риков! – возмутился неведомый Спикер. – Они жр-рут уже тр-ри часа, а потом опять попр-росят кр-редит! Дар-рмоеды!

«Мазурики» – трое мужиков, чьи носы сразу выдавали своим цветом выпивох со стажем, – скромно потупились.

– У тебя забыла спросить! – фыркнула Корри, обернувшись к стойке.

– Ой! – тихонько сказал Римбольд, проследив за ее взглядом.

И вправду – ой! Над стойкой на цепи, другой конец которой терялся в полумраке где-то на потолке, висела здоровенная клетка. Наш гном в такой вполне мог жить. Правда, в данный момент она была пуста, поскольку ее обитатель – желто-красно-синий попугай – деловито прохаживался взад-вперед по стойке, волоча за собой роскошный хвост.

– Спр-росить Спикер-ра – не гр-рех! – глубокомысленно произнес он. – Спикер-р пр-ротив анар-рхии!

– Если Спикер не прикроет клюв, он отправится в клетку и останется без крекера!

Попугай тут же замер, склонив голову, и тихонько заявил:

– Пр-рессинг!

– Что-что? – приподняла брови хозяйка, вручая нам меню.

– Умолкаю! Умолкаю! Кор-ри хор-рошая! Спикер-р хор-роший! Кр-рекер-р хор-роший! Дайте кр-рекер-р Спикер-ру!

– Всем салат с креветками, – перечисляла тем временем Глори, – мясное ассорти, тушеную свинину с картошкой, мальчикам – пиво, мне – апельсиновый сок…

– А груши? – тут же заныл Римбольд.

– …две груши…

– Три!

– …три груши, большую гроздь винограда, корзиночки с заварным кремом… – Моя принцесса улыбнулась и закончила: – …и крекеры господину на стойке.

– Ох, сударыня! – с улыбкой покачала головой хозяйка. И, обернувшись к стойке: – Слышал? Скажи спасибо, обжора!

Попугай важно шаркнул лапой, поклонился и изрек:

– Пр-ремного благодар-рен, очар-ровательная бар-рышня!

Глори со смехом вернула поклон и погрозила нам пальцем:

– Все слышали? Чтоб вот так впредь и было, иначе – никакой добавки!

– Пр-рессинг! Пр-рессинг! – тут же отозвался Бон. – Дискр-риминация!

Обед подоспел минут через пять и был настолько недурен, что мы почти не разговаривали и лишь шустро работали вилками и ножами. Корри принимала наши заслуженные восторги со снисходительной улыбкой, попугай вовсю хрустел вожделенными крекерами.

Когда наконец убрали посуду и подали десерт, хозяйка подсела к нам.

– Как вам в Демополисе? – поинтересовалась она.

– Забавно, – отозвалась Глори. – Хотя и немного шумновато.

– Да уж… Выборы…

– Выбор-ры – дешевый кич! Дешевый кич! – тут же завопил Спикер, позабыв о лакомстве. – Пар-рла-мент пр-родажен! Пр-роклятые олигар-рхи маскир-руются под демокр-ратов! Интер-ресы нар-рода лоб-бир-руются! Пр-роцветает чер-рный пиар-р! Кр-ругом кор-ррупция! Экстр-ремизм! Кошмар-р!!! Позор-р!!!

– Спикер! Договоришься! – пообещала Корри.

– Пр-равда дор-роже кр-рекер-ров! – оскорбленно нахохлился попугай. – Пр-равду не бр-росишь за р-решетку!

– Что, неужели так плохо? – сочувственно спросил я хозяйку.

– Кто бы ни заседал в парламенте, кушать хотят все, – пожала плечами та. – И деньги тоже у всех одинаковы. Конечно, мне пару раз в день обещают погром за то, что я терпима к членам всех партий без исключения, но близость полицейского участка остужает самые горячие головы. К. тому же через пару деньков этот кавардак закончится, все пойдет по-старому. До следующих выборов.

– Скажите, почтенная Корри, – включился в разговор Бон, – а толк-то хоть от них есть? Ну, допустим, большинство в парламенте захватят сторонники этого… Сына Юриста…

– Это вряд ли! – рассмеялась хозяйка. – Наш великий оратор, конечно, личность популярная, но как политика его никто всерьез не воспринимает, включая и его самого. А что до толку… Знаете, молодой человек, однажды, лет шесть назад, мы всем кварталом голосовали за Правых. Через два года тем же составом – за Левых. И наконец на прошлых выборах – за Центристов. И ничегошеньки не изменилось. Может, оно и к лучшему. Стара я, знаете ли, для глобальных перемен…

Загрузка...