Провинциальная действительность осколками разлетелась на неизвестные для обывателя континенты. Кто знает, что происходит на задворках губернии, ежели и о литературной жизни губернского города мы, так бывает, лишь поверхностно осведомлены. Жизнь такова, что и семейные трагедии подчас не сближают разных тверских писателей.
…Ржев – пространство, на котором, судя по количеству книг местных авторов, поэтический пегас приземлился надолго и вот уже восемнадцать лет худо ли бедно ли питается и питает надежды местной поэтической поросли. В итоге за последнее десятилетие во Ржеве вышел второй (первый – «Начало», 1992) коллективный сборник поэтов, который называется подобно местному литературному объединению – «Истоки».
Чувства разные вызывает сегодня у обывателя способность творить стихи. И отношение к профессиональному воплощению поэта (к тому, что он хочет и должен издавать свои труды) неоднозначно. Издать книгу собственных стихов в представлении окраинного провинциала может теперь или человек состоятельный, дабы польстить своему самолюбию и громогласно представить публике труды далекой гуманитарной юности. Вот, мол, я: не только деньги делаю, но и стихи… Или же – тип, мягко говоря, в обывательском сознании странный, скудные доходы свои превращающий в невзрачные тонкие брошюры. В таком случае стезя поэта ныне не просто дело неблагодарное: иной раз такие самородки, чей поэтический дар, впрочем, действительно невелик, слывут в округе за идиотов и подвергаются молчаливому осуждению. Не потому ли так часто, судя по страницам провинциальных газет, не только первые шаги новые авторы стремятся сделать инкогнито, но и в дальнейшем предпочитают скрывать свое подлинное имя за псевдонимом или криптонимом.
В иной районной газете такой поэт – непрошеный гость: поначалу его терпят, потом – посмеиваются, наконец – встреч с ним избегают… Или, в надежде на избавление, печатают, и тогда он продолжает свой путь по коридорам областной печати, обыкновенно возвращаясь ни с чем.
С другой стороны, в провинции успех сейчас имеет поэт средний: не гений и не графоман. Поэзия сколько-нибудь оригинальная (по определению провинциального читателя, «непонятная», «заумная», «философская») будит у «эксперта» из районки, разумеется, и у большего её читателя глубокую в себе неуверенность… И куда еще в нашу естественно непонятную жизнь добавлять искусственной непонятности?!
Непонятностей терпят в глубинке там, где они живут не по одиночке: где поэты объединяются в группы и союзы (в Тверской губернии сейчас это – Ржев, Торжок, Конаково, Кимры, отчасти Бежецк). Поэт-одиночка, поэт-«гений» сам по себе явление из ряда вон выходящее. На малых пространствах в провинциальной России явлений не любят: они портят размеренный пейзаж местной жизни, беспокоят напряженное сердце бюрократа.
Поэтам провинции проще, когда они вместе, а еще лучше, когда у них есть лидер, когда есть видимость управляемой культурной жизни, подвластной регистрации чугунным языком годового отчета. В такой годовой отчет, а они, как правило, лучше и дольше всего сохраняются в административных архивах, и войдут ржевские «Истоки»11 на исходе века ХХ… Отчеты не горят. Горят скромные сборники поэтов: все равно где – на книжных полках библиотек в руках читателя или никчемными остатками тиражей после ухода их авторов.
Стихи 29 ржевских поэтов собраны в алфавитном порядке под одной обложкой: от вчерашнего школьника Максима Страхова до Юрия Ворожейкина или Прасковьи Смирновой, которую муза посетила на 75 году жизни, от члена Союза писателей Георгия Степанченко до просто состоявшейся поэтессы Любови Соломоновой…
С точки зрения социальной объективности 29 поэтов достойны 29-ти монодиалогов: для каждого – свой. С кочки зрения очевидной субъективности: каждому – по стихам. Да вот еще проблема провинции – с чего начать: с начала, с конца, с середины, открыть книгу наугад или на знакомом имени? Критик может открыть, где угодно. Родственника поэта поведет по этой скромно изданной книге голос крови. А как быть читателю и ценителю поэзии, сколько-нибудь в ней понимающему? Быть может, довериться вкусу и чутью составителей (А. Назарова, С. Смирнова, Г. Степанченко) … Но они, судя по всему, последовали самому простому – местническому – устраивающему всех принципу создания книги.
О, от скольких сомнений и переживаний избавляет составителей сборников и антологий изобретение монахов Кирилла и Мефодия! Но от скольких читателей избавят сборник «Истоки» опыты Ирины Ванчиковой, два слабых сочинения которой его открывают. Они их тех самых – просто о жизни, что иному районному газетчику покажутся сильнее (таково, впрочем, требование времени, а не журналиста) самой профессиональной словесной вязи. Но на 6 странице о той же «…просто жизни» пишет Юрий Ворожейкин…
…А просто жить. Как есть все принимать.
Ценить грозу, снега и лист осенний…
И в вихре каждодневных потрясений
Себя не потерять, не измельчать…
С Юрия Ворожейкина, собственно, сборник ржевских Поэтов и начинается, впрочем, еще множество раз позже так же внезапно заканчивается на Викторе Воскресенском, Владимире Зуеве, Альбине Королевой и так далее. «Истоки» отчетливо показывают катастрофическую неравноценность поэтического пространства ржевской культуры. Но они показывают и ее развитие, ее все-таки непременно высокое качество. Повторю мысль о географической разорванности тверской культуры, сказанную в самом начале, и об облике провинциального поэта, для верного представления о поэзии которого его нужно непременно знать (ей была посвящена статья «О „мнимой“ литературе и „реальных“ критиках»). В «Истоках» есть стихи слабые и сильные, но именно это говорит о здоровом состоянии ржевской литературы. Ибо если бы мы имели на поверхности ржевской культуры одно, второе громкое имя, то это непременно бы свидетельствовало, если не о кризисе, то о непорядке в местной поэтической жизни. Один сильный поэт для провинциального горизонта – это смертельно… Силы его уходят – и физические и духовные, остаются – пустыри. Если что-нибудь зацветет на них, то в первую очередь чертополохи.
Мы уже видели в Твери, какие странные цветы выращивают поэтические группы, образовавшиеся вне местного Союза писателей. Иногда, конечно, и дети этих пустырей с целями чисто практического вступления в союз приходят в мертвородящее лоно борисовского СП, но обыкновенно безуспешно.
Поэзия живет во Ржеве, как бы сказал Уитмен, «листьями травы».
…Мы дети обозленной энергетики,
мы жертвы психогенных катастроф,
Поэты, не признавшие поэтики,
Творцы, не пощадившие основ…
Что привлекает в этом катрене Юлии Кольцовой? Предвестие конца, апокалиптичность… К тому же написано ровно, с некоторой претензией, конечно… Что ж! Новое в литературе приходит через отрицание… Оно может быть художественным (эстетическим) и глобальным, направленным на все и вся – в литературе, но не в бытовой жизни и национальной. Для духа поэта провинции необходимо простое почитание основ: «…Скажи мне, дед, как научиться жить?»
…Почитание духа основ свойственно стихам Любови Соломоновой. Она поэт с большим будущим (будем надеяться на это). Громокипящий кубок – понимание отечественной поэзии, включенность в действительную жизнь нашей молодежи и умение сказать обо всем, воскрешая те звуки и интонации, которые жили в стихах русских поэтов в сходные напряженные эпохи.
Верный признак хорошей поэзии, когда стихи создают и в восприятии автора некоторую ауру, сквозь которую самые тривиальные черты его биографии и внешности приобретают определенный смысл. Вот и фамилия, и имя – Любовь Соломонова – светятся осмысленным светом любви и мудрости при чтении ее стихов. Ее и цитировать становится все труднее, не хочется рвать внутренние связи стиха – так они глубоки и заметны. И чувство слова все сильнее, а оттого уверенная смелость в соединении разных слов: херувим – девки – грязно – аналойно-святое лицо – суперпрекрасно («Опостылил твой благостный лик…»). И уже на самой поверхности, а не только в глубине слова сияют смыслами.
Мне осталось шесть листков,
шесть лучей слепого солнца,
затворенное оконце,
мне осталось шесть листков.
Ах, пореже бы дышать
через чистую бумагу,
пить наваренную брагу
похудеть и оплошать.
Вот бы слово не далось
мне, как конь калеке в руки,
обэстетиться б со скуки,
чаровать туманом фрось.
И изжогу у богов
мудрых вызывать речами.
Дудки! Так живите сами,
мне осталось пять листков.
…Пять страниц стихов Любови Соломоновой и в сборнике «Истоки». Ее стихи без преувеличения сегодня – одно из самых ярких явлений тверской литературы. Не удивительно, что Соломонову заметил и живой классик русской поэзии Юрий Кузнецов.
В поэзии ученики ищут учителей… Поэты не дружат или враждуют, они внимают друг другу, либо разговаривают на разных языках… Именно найти учителя предстоит еще многим из участников «Истоков». В том числе и Максиму Страхову, иначе в реальность не только для него обратятся стихи…
…Пусть я – пятно чернил…
Пусть – я один… Ладно…
Конечно, и, как утверждает Любовь Назарова, «Противиться поэзии грешно…». Но, наверное, это все-таки грех меньший, чем творить поэзию противную12.