В тот вечер мы оба были погружены в свои мысли. Леоне стоял, облокотившись на перила веранды, и молча смотрел в лес. Ни дать ни взять волк на привязи. А я сидел в любимом кресле-качалке со стаканом виски в руке и думал, покупать ли дождевальную установку. Вы, должно быть, слыхали об этой штуке: цепляется к трактору и позволяет орошать поля или разбрасывать реагенты. Если, конечно, рекламщики не брешут.
Раньше она была мне не по карману. Но после ухода Тони многое изменилось.
Надо сказать, внешне Джузеппе спокойно воспринял новость о том, что его сын пошел служить. На лице не дрогнул и мускул. Однако он долго не выходил из комнаты и не притронулся к ужину.
Признаюсь, я опасался, что Леоне последует за отпрыском и вернет его силой. С него станется! Но на следующее утро папаша как ни в чем не бывало спустился к завтраку и спросил, нельзя ли ему остаться у меня на какое-то время. Месяца на три или четыре.
Квартиру в Нью-Йорке они вернули еврейскому рантье, планируя по возвращении переехать. Должно быть, из соображений конспирации. Не знаю. Как бы то ни было, Тони не сможет отправить отцу и открытку. Ему неоткуда узнать новый адрес! Так пусть эта ферма послужит мальчику местом, куда он сможет вернуться или написать.
Я с радостью согласился. Не требуется хорошо знать Леоне, чтобы понимать – он не станет сидеть сложа руки, и ферма моя расцветет. Дела пойдут в гору.
Результат превзошел ожидания!
К осени собрали урожай вдвое против обычного. Первая же сельскохозяйственная ярмарка набила нам карманы. Папаша Леоне, верно, уже решил, на что потратит свою долю, а я задумался о дождевальной установке.
В тот день сидел и размышлял: купить или нет? По венам струился алкоголь, наполняя тело приятным теплом.
Виски – отличный напиток. Не представляю, как бы я жил без него.
Помню, когда ввели сухой закон, настали темные времена. Всё замерло, затихло, словно покрылось инеем. Конечно, выпивка полностью не исчезла, и кустарное производство продолжало существовать. Но то были слабые отблески света – солнце больше не освещало мир. Воздух стал затхлым, дневной свет померк.
Время всё расставило по местам. Да благословит Господь двадцать первую поправку к Конституции! Боже, храни Америку!
Прохладный сентябрьский ветерок колыхал шторы в открытых окнах. Где-то пели цикады. В тот момент подумал, что ни за что на свете не хотел бы оказаться на месте папаши Леоне. Его мысли полнились тоской.
Днем раньше мы встретили на ярмарке почтальона, и он вручил письмо от Тони. Парень сообщил, что успешно окончил военные курсы и получил должность взводного снайпера. Готовится к отправке в Европу. Мальчик просил отца забыть обиды и приехать в Бостон, проводить его на фронт.
Поначалу я боялся, что папашу Леоне хватит удар. Он ходил чернее тучи, что-то перемалывал внутри себя. Ни дать ни взять дробилка, в которую сунули дюжину коровьих лепешек.
Кто знает, о чем он думал! Однако уверен, что в глубине души гордился сыном. В парне был внутренний стержень.
Однако пойти против воли отца в итальянской семье – серьезный проступок, сравнимый разве что с государственной изменой. В Штатах за такое «седлают сверкалку»…
Я отпил виски, и в голосе прозвучали нотки сочувствия:
– Хватит страдать! Иди в дом и пиши сыну чертов ответ.
– Не уверен, что это хорошая мысль, – пожал плечами Леоне. – Моя грамматика вопиюще хромает. Таким, как я, больше подходит рисовать фаллосы на стенах пещеры.
На моем лице появилась улыбка.
– Тот, кто использует слово «вопиюще», – сказал я, – уж как-нибудь напишет пару строк. Не говоря уже о том, что дурак, каким ты себя выставляешь, сказал бы «члены».
– Хочу перечитать письмо сына.
Мы прошли в гостиную. В поисках конверта я приблизился к шкафу. Скрипнули полированные дверцы, и в них, словно в зеркале, отразился профиль вашего покорного слуги: седые волосы, кустистые брови, на носу очки для чтения.
Леоне заметил:
– Ты тоже не смахиваешь на простака, Ллойд. Чем занимался в армии? Явно не сортиры копал, а? Там, во Франции…
– Бывало и такое, – мои пальцы почти не дрожали, когда я протянул ему письмо.
Четверть часа спустя Леоне положил бумагу на стол. Кресло заскрипело под его весом. В глазах полыхал огонь. Он сказал, почти не размыкая губ:
– Их отправят через неделю. Есть пара дней, чтобы подумать – ехать мне в Бостон или нет.
Едва рассеялся утренний туман, а я уже стоял на кухне и наливал кофе. Мой взгляд то и дело обращался к окну, за которым папаша Леоне полировал фары старого «грэхема». За двадцать лет грузовичок изрядно проржавел, но уверенно держал дорогу.
Мой друг больше ни слова не сказал о поездке в Бостон, но отчего-то заинтересовался, на ходу ли машина да хватит ли горючки. Забавный старик, прости, Господи…
Вдруг Джузеппе обернулся к лесу и замер. Смотрел не отрывая глаз. Будто гребаный индеец! Что его привлекло?
Минутой позже из зарослей орешника выскочил пес. Обычная теннессийская дворняга. Пес подбежал к Леоне, виляя хвостом. Я услышал скрипучий голос:
– Что ты принес, дружок? Дай-ка взглянуть.
Черт бы меня побрал! Пес послушно выплюнул что-то на землю и сел рядом, словно говоря: «Смотри, мне не жалко».
Джузеппе побледнел и огляделся по сторонам. Я так и прилип к окну.
В душе зародились сомнения: не решил ли мой гость скрыть находку? Судя по выражению его лица, случилась беда. Притом нешуточная. Он ведь не оставит меня один на один с этим дерьмом!
Места глухие. Я ни с кем не общаюсь. Случись что, неоткуда ждать помощи.
Милях в пяти к югу от фермы живет община квакеров, мерзких и постных. Да у реки сторожка паромщика. От смены к смене там попадаются балагуры, доморощенные философы и безотказные собутыльники. А квакеры… Они смахивают друг на друга, как помойные крысы, и настолько же располагают к себе.
Не успел я додумать эту мысль, как Леоне подобрал принесенный предмет и зашагал к крыльцу.
Я вышел навстречу. Сперва показалось, что на ладони у Джузеппе покоится грибная шляпка. И тут я понял: никакая это не шляпка, а… человеческое ухо.
Мы шли целую вечность. Лес казался бесконечным. С каждым шагом сосны обступали нас плотнее. Порой приходилось пробираться через густой кустарник или бурелом.
Леоне двигался так уверенно, будто вырос в этом лесу.
«Тоже мне следопыт из племени гуронов!» – думал я, но шел за ним. Не спорить же. Под сенью деревьев было темно. Над головами нависали хвойные ветви. Тропа уходила на восток, туда, где первые лучи солнца озаряли небо. В рассветном сумраке блестел ствол ружья, которое я нес перед собой. И хотя ружей у меня было целых три, Леоне наотрез отказался вооружиться.
Неподалеку стучал дятел. Монотонно и тоскливо. Будто вколачивал гвозди в крышку гроба.
Из груди моей вырвался хрип. Я знал, что впереди нас ждет бездонная хлябь. Но это не особенно смущало. Куда хуже приходилось от мысли, что мы идем искать труп! Владельца отгрызенного уха.
Признаться, я не был уверен, что это такая уж превосходная мысль. Как далеко предстоит идти? В какую сторону? Может, эта чертова дворняга оттяпала ухо неделю назад? У мертвого бродяги из соседнего штата…
Хотелось бы в это верить.
Попробовал было поделиться сомнением с папашей Леоне, но он только дернул плечом. Мол, не мешай думать. Зубы мои заскрипели. Господи, как можно быть таким самоуверенным кретином?
Наконец лес расступился. Болото встретило нас тишиной. И замечу, пугала она сильнее, чем любые звуки.
Пытаясь не смотреть в непроницаемую темную воду, я предостерег:
– Осторожнее, Джо, здесь гиблые места. Если угодишь в болото, оно попытается тебя прикончить.
– Многие в этой жизни пытались меня прикончить, – буркнул Леоне. – Если что-то и делает мир ужаснее, то уж точно не болота.
Прыгая с кочки на кочку, я жевал пересохшие губы. Хотелось пить. Где-то шумела незримая отсюда река.
Я заметил труп не сразу, поскольку с самой хляби ступал по следам Леоне и смотрел ему в спину.
На поляне лежал перевернутый «понтиак», а неподалеку, в трех шагах – разорванный человек. Его разделили на две половины. Руки и верхняя часть тела были привязаны к огромному дереву. Из живота торчали внутренности, над которыми деловито сновали мухи. В нос ударил приторно-сладкий запах.
– Так я и думал, – пробормотал Леоне, опустившись перед покойником на колено.
Меня замутило. С утробным рыком бросился в канаву и расстался с завтраком. Затем вынул из кармана платок и вытер слезившиеся глаза. Лучше бы мне этого не делать. Опустив взгляд, обнаружил нижнюю половину туловища: таз и ноги. К щиколоткам была привязана толстая веревка. Стало особенно жутко, когда я заметил, что у мертвеца слетела одна туфля. Белый носок на фоне осенней листвы казался чем-то неуместным. Словно канделябр в сельском сортире.
Рвотный позыв повторился. Голос папаши Леоне прозвучал над самым ухом и как-то обыденно:
– Перед смертью его пытали.
– Вижу, – отозвался я, пытаясь взять себя в руки, – тело разорвали машиной.
– Нет, – пожал плечами Леоне. – Это была казнь. Следы пыток на лице. Видишь сигаретные ожоги? На веках, на губах… А еще отрезаны оба уха.
С этими словами он вынул из кармана страшную находку и бестрепетной рукой приложил к ране. Выпрямившись, оглядел поляну и скомандовал:
– Уходим, Ллойд. Здесь больше нечего делать. Они могут вернуться.
– Кто?
– Те, кто его убил. Разве не слышишь?
Я затаил дыхание. Где-то вдалеке, но не со стороны шоссе, тарахтел мотор. Черт! А что, если эти ребята и впрямь решат приехать сюда и замести следы?
Обратно мы двигались едва ли не бегом. Не помню, как преодолели болота. В голове стучала мысль: «Скорее домой! Скорее!». Не хотелось стать жертвой чужих разборок.
Леоне остановился неподалеку от фермы. В просветах между деревьями угадывалась знакомая крыша.
– Что такое? – спросил я, согнувшись пополам и уперев руки в колени. Из горла вырывался страшный свист.
Джузеппе молча указал куда-то вниз и вбок. Я присмотрелся – в зарослях малины распростерлась девушка. На изодранной блузке кровь. Прострелянная грудь медленно вздымалась, а изо рта едва заметно шел пар. Жива!
Рядом лежал пистолет-пулемет системы Томсона – грозное оружие, которое трудно представить в девичьих руках. В траве поблескивало. Что это?
Мой спутник наклонился, и в его пальцах сверкнул маленький необработанный бриллиант.
– Возьмем ее с собой, – сказал я и сам удивился, насколько твердо прозвучал мой голос. После минутного молчания папаша Леоне виртуозно выругался.