Горшков кашлял, отплевываясь черной икрой, а я смотрела на его багровое от натуги, округлившееся лицо, на туго обтянутые сатиновой пижамой стати, и было противно. Одна нога его была в гипсе. Вторая – в вязаном носочке в розовую и синюю полоску.
Наконец, откашлявшись, Горшков вдохнул воздух, брезгливо отбросил мельхиоровую ложечку, и с натугой просипел:
– Ты-ы-ы…?
Отрицать очевидное было глупо, поэтому я просто кивнула.
– Что-о тебе надо?! – возмущенно вскинулся лидочкин почти бывший супруг и взмахнул пухлыми парафиновыми руками.
– Развод. – Жестко припечатала я.
– Эм-х-м-х-м…, – сокрушенно промычал Горшков и с внезапной надеждой покосился мимо меня.
Поневоле я обернулась: за спиной торчала встревоженная Элеонора Рудольфовна, чутко прислушиваясь к нашему разговору.
Встретившись со мной взглядом, лидочкина почти бывшая свекровь осознала, что ее засекли и ринулась спасать Горшка с отчаянием курицы, которая защищает цыплят от злобного коршуна (в данной аллегории роль злобного коршуна, однозначно, отводилась именно мне).
– Мерзавка! Посмела прийти! Вон отсюда! – заверещала она.
– Так! – сказала я, сграбастала ее за шиворот стеганного халата и вытолкнула за дверь.
Дверь со стуком захлопнулась, и из коридора донеслись возмущенные крики. Потом забарабанили.
Мне было уже плевать.
Окончательно поправ этикет и пренебрегая родственными чувствами, я круто развернулась и нависла над Горшковым, который все это время глупо хлопал глазами и не делал никаких попыток разрулить ситуацию хоть как-то.
– Горшков! – гаркнула я.
Горшков икнул и затравленно посмотрел по сторонам.
Но на этот раз никто не пришел ему на помощь, и я продолжила давить, еще более грозно:
– Ты зачем, скотина, заявление о разводе забрал?!
Горшков побледнел и сник.
– Ты почему меня в известность не поставил, гад?!
Горшков покраснел и машинально подтянул одеяло повыше, к подбородку.
– С какой стати ты единолично принимаешь решение, за меня?!
Во время этой тирады лицо Горшкова менялось от бледно-синеватого до ярко-пунцового и обратно, словно у пугливой камбалы или хамелеона. Отвечать он явно не собирался, поэтому я продолжила, с нажимом:
– Горшков, мы все равно разведемся, хочешь ты этого или нет. Не желаешь по-хорошему – пойдешь через суд. Осознай своей тупой башкой – для тебя это хреновый вариант! Это плохо повлияет на твое вступление в Партию! Уж я прослежу!
(о своих партийных планах я скромно умолчала).
Горшков побледнел опять.
– Так, – я раскрыла сумочку и вытащила блокнот. Горшков наблюдал за мной с все возрастающим беспокойством.
Выдрав из блокнота листок, я швырнула его в Горшкова:
– Пиши!
– Что? – дернулся почти бывший лидочкин супруг.
– Заявление пиши! – рявкнула я.
– Ручки нету, – с плохо скрываемым злорадством сообщил Горшков.
Я раздраженно раскрыла сумку и заглянула внутрь – черт, ручки не было. Твою ж мать, на работе забыла!
– Где у тебя ручка? – спросила я.
– А, нету, – с нескрываемой насмешкой развел руками Горшков и глумливо ухмыльнулся.
– Сейчас своей кровью писать будешь, – тихим свистящим шепотом пообещала я.
Горшков ощутимо напрягся и его усы недовольно ощетинились.
За дверью вновь послышалась возня. Я рывком ее распахнула и рявкнула:
– Дайте ручку!
– А вот тебе! На! – нервно хохотнула милейшая Элеонора Рудольфовна и ткнула мне в лицо сморщенный кукиш. – Выкуси!
Я вновь захлопнула дверь перед ее носом и развернулась к Горшкову. Сказать ничего не успела, так как Элеонора Рудольфовна начала барабанить опять. Мои нервы сдали, и я открыла:
– МамО, – сказала я ей, глядя прямо в выцветшие глаза. – Вот вы, сейчас что творите?
– Изгоняю мерзость из дома! – выкрикнула мне в лицо она, с вызовом.
– Меня то есть? – переспросила я тихо.
Элеонора Рудольфовна ощерилась.
– Тогда объясните, почему Валерий не дает мне развод? – просто спросила ее я, – Пусть ваш сын подпишет заявление, которое он единолично забрал из ЗАГСа, и я уйду из вашей жизни навсегда.
– Не подписывай! – взвизгнула Элеонора Рудольфовна, глядя поверх меня.
– Почему это? – пыталась понять я. – Из-за квартиры? Так в ней уже приписана я, Римма Марковна, моя мать и двоюродный дядя из Бердычева с семейством.
Элеонора Рудольфовна и Горшков растерянно переглянулись.
– Кроме того, сейчас там уже живет несколько человек, а с осени приедут жить студенты из моей деревни, – продолжила перечислять я, – мы всегда в деревне помогаем всем родственникам.
– Ты не имеешь права, – возмущенно протянула Элеонора Рудольфовна. – Вы не развелись, и квартира принадлежит мужу.
– Да прям! – хмыкнула я, – он там даже не прописан. Квартира досталась мне по завещанию от тетки. Еще до замужества! Любой суд меня поддержит.
Я точно не знала законов этого времени, поэтому блефовала, как могла.
– Валерий женился на тебе, перестарку, – вдруг выпалила дрожащим голосом Элеонора Рудольфовна, покрывшись красными пятнами, – а ты, вместо благодарности, теперь нам нервы мотаешь и перед людьми позоришь!
– Возможно, – пожала плечами я, – но ваш дорогой Валера сделал мою жизнь настолько невыносимой, что кроме развода, я от него больше ничего не хочу!
– Дура, – сказал Горшков и надулся.
– И вот что мне интересно, – продолжила я, не обращая на него внимания, – дорогая мамО, вот вы, когда все это затеяли, вы чем думали? Ну, пристроили сыночка, потом запугали, загнобили невестку, а дальше что? Теперь невестки у вас не будет.
– И хорошо, что не будет! – брезгливо скривилась она, руки ее подрагивали.
– Да. Для меня – хорошо. А вот для вас, мамО? – вздернула бровь я. – Вы-то стареете, и чем дальше, тем сил будет меньше. Неужели вы думаете, что вас досмотрят ваши «творческие» избалованные детки?
– Не тронь моих детей! – прорычала старуха и морщинистое лицо ее перекосилось от злобы.
– Да сдались они мне, – отмахнулась я.
– Тебе до них никогда не дорасти! – гневно заявила она, – Ничтожество!
– Это уж точно, – хмыкнула я и не удержалась от мелкой мести. – А известно ли вам, дорогая мамО…?
– Не называй меня так! Я тебе не мама! – закричала она.
– И то правда, – кивнула я, – так вот, известно ли вам, дорогая Элеонора Рудольфовна, что ваш горячо любимый и творческий сынуля играет в карты на крупные суммы денег? Очень крупные, там не одна сотня рублей проигрывается. И не две. И не пять даже.
– Ты опять? – взревела Элеонора Рудольфовна, бросилась к Горшкову, схватила его за бары и принялась трясти. – Ты же обещал!
– Но мама… – проблеял Горшков, отстраняя мать и попытался зарыться в подушки.
– А известно ли вам, что ваша творческая дочь Олечка сбагрила вашу внучку в детский дом, а сама спуталась с женатым мужиком? – не унималась я, – и что все соседи это видят… и что жена этого мужика уже узнала и прибегала ловить ее? А вы в курсе, что Ольга почти не ночует дома…?
От каждой новости Элеонора Рудольфовна бледнела все больше. Наконец, ее глаза закатились, и она со стуком кулём рухнула на пол.
– Убийца! – тоненько и неуверенно заверещал Горшков, с ужасом глядя на меня.
Я подошла к свекрови и потрогала венку на шее, та билась.
Обморок.
Ну и хорошо, пусть полежит, отдохнет, а мы пока порешаем с супругом семейные дела без посторонних.
– Так, – сказала я и повернулась к Горшкову. – Подписывай давай.
– Так нету ручки же, – злобно ответил Горшков и полусвесился с кровати, пытаясь рассмотреть лидочкину свекровь на полу. – Что с матерью?
– Умерла, – улыбнулась я и добавила, – так что ты у нас теперь сиротинушка.
Горшков выпучил глаза и бессильно откинулся на подушки.
– Ручка… ручка… где же ты, ручка… – фальшиво бормоча под нос на манер песенки, я подошла к явно антикварному пузатому шкафу и распахнула его. Дохнуло спертым запахом нафталина и разложившихся сладковатых духов. Барахла там было напихано, дай боже, (пришлось перерыть кучу одежды, штосы постельного белья, какие-то батистовые тряпки, помпоны, полотняные скатерти с вензелями и монограммами), но ручки, увы, не было.
Я вернулась к английскому секретеру темного дерева, инкрустированному то ли малахитом, то ли подделкой под малахит (я склоняюсь к первому варианту), и стала заглядывать во все ящики и ящички. Там все пространство тоже было забито всевозможным хламом, начиная от затертых квитанций и пустых пузырьков от духов, заканчивая жестяными коробками с пуговицами и пухлыми альбомами в обложках из облезлого бархата.
Барахла было очень много. Поэтому я поступила просто – вытаскивала ящички и вываливала оттуда хлам прямо на пол. Минут пять таких упорных поисков, в конце концов, увенчались успехом – на пол выпал обычный школьный пенал с карандашами и ручками.
Вытащив первую попавшуюся, я швырнула ее в Горшкова:
– Пиши, тварь!
– Не буду, – заорал в ответ Горшков, дав петуха на последней ноте. – Ты мать убила и сядешь!
– Ах ты ж, сука! – взбеленилась я. Нервы мои сдали, под руку попалась какая-то увесистая книга, я схватила ее, подлетела к лежащему на кровати Горшку и принялась его лупить, куда видела.
Тот сопротивлялся, но мой гнев был столь сильным, что я лупила и лупила, не разбирая ничего.
Не знаю, если бы рука сильно не устала, я, может быть, даже убила бы его в тот момент. Остановилась только тогда, когда из носа Горшкова обильно полилась кровавая юшка.
– Пиши! – прошипела я, пытаясь отдышаться. Спина была мокрая, руки аж отваливались.
Горшков с ужасом глядел на меня, пытаясь прикрыть голову и лицо парафиновыми руками в багровых разводах.
– Пиши, я сказала! – заорала я и залепила ему оплеуху.
Его голова дернулась.
Горшков взвизгнул, схватил мятый листок и принялся торопливо писать дрожащими руками, постанывая и утирая кровавые сопли тыльной стороной ладони…
Я с отвращением отшвырнула орудие мести – книгу. Она отлетела, ударившись об стенку и упала, раскрывшись. Оттуда вывалились старые фотографии и какие-то письма, бумажки.
Пока Горшков карябал заявление о разводе, я подошла к барахлу и брезгливо поворошила носком ботинка. Фотографии были в ужасном состоянии, словно по ним прошла рота солдат в грязных сапогах. Я присмотрелась – на одном из выцветших фото, явно свадебном, в длинной пышной фате и веночке из листьев, было лицо Лидочки Горшковой, только очень-очень молодое. Рядом, нежно держа ее за руку, сидел такой же молодой, лопоухий парень.
И это был не Горшков.
Я схватила все выпавшие бумажки и фотографии, пихнула кучей в сумку, и развернулась к Горшкову с недоброй улыбкой…
Из подъезда я вышла, продолжая злобно улыбаться.
В моей старенькой дерматиновой сумочке с потертой ручкой лежало заявление гражданина Горшкова В.А. на развод с гражданкой Горшковой Л.С., а еще странная фотография.