Катя не помнила, как вела машину. Дорога сливалась в мокрую полосу света от фар, а в голове стоял оглушительный, белый гул, заглушающий всё. Тело действовало на автомате: поворот, въезд на знакомую, тихую улицу. Подъезд к старинной чугунной ограде родительского дома. Машина замедлилась, и ворота, узнав номер, бесшумно разъехались. Охранник в будке, молча кивнул ей.
Она заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя на освещённое окно гостиной в большом доме. Потом, с трудом заставив себя двигаться, вышла.
Дверь открылась, прежде чем она успела поднести ключ. На пороге стояла мать. Наталья Ивановна. Не в шелковом халате, а в простой тёплой кофте, будто не спала. Её лицо, всегда такое умиротворённое и чуть отстранённое, было напряжённым, полным тревоги.
- Кать? Что случилось, дочка? — её голос, тихий и мелодичный, прозвучал как щель в ледяной коре, в которой задрожало Катино сердце.
- Мам… — выдохнула Катя, и голос её сорвался. — Мне бы… у вас перекантоваться. Ненадолго.
Ни вопросов, ни упрёков. Мать просто открыла дверь шире, пропуская её внутрь, и мягко обняла за плечи, ведя по знакомому с детства коридору. В дверях кабинета возникла фигура отца, Владимира Васильевича, с газетой в руках, но без обычной уверенности. Из своей комнаты на втором этаже, прислушиваясь к шуму, появилась бабушка, Анна Семёновна, опираясь на палочку, её мудрый, всё понимающий взгляд сразу уловил катастрофу.
- Детка, что такое? — начала бабушка, но Катя, не в силах выносить расспросы, сжала мамину руку.
- Мам, можно… только с тобой? Пожалуйста.
Наталья Ивановна кивнула, коротко бросив мужу и свекрови:
- Идите, отдыхайте. Я с Катей.
И увела её в свою комнату, с вышивками на стенах и запахом лаванды. Та самая комната, куда Катя прибегала в детстве, когда разбивала коленки или душу.
И там, за закрытой дверью, ледяная плотина прорвалась. Катя, сжимая в кулаках мамину кофту, выговорила страшные слова:
- Он изменил мне. Один раз. Не помнит как.
И пошла, пошла невыносимая боль, вырываясь наружу рыданиями, от которых тряслось всё её тело. Она плакала о предательстве, о разрушенном доверии, о своём разбитом на осколки идеальном мире. Она плакала, как маленькая, беспомощная девочка, на плече у матери.
Наталья Ивановна молчала, просто гладила её по волосам, сжимая в объятиях, принимая всю эту боль. Когда рыдания наконец перешли в тихие, исступлённые всхлипы, она заговорила. Голос её был ровным, но в нём звучала грусть всей жизни.
- Бедная моя девочка… Всё образуется. Не знаю как, но образуется. Ты, наверное, догадываешься… что у меня с твоим отцом всё не просто.
Катя замерла, прислушиваясь.
- Мы поженились по любви. Родилась ты. А потом… мне твой отец и дед настрого запретили сниматься в кино. Главная роль, мечта всей жизни. А я… я не послушалась. Была вторая беременность… двойняшки. Сделала аборт и укатила на съёмки.
Катя вздрогнула, впервые отрывая от её плеча мокрое лицо.
- Твой отец не простил мне этой вольности. На зло… загулял. А я там, на съёмках... А роль… роль отдали той, которая легла под режиссёра. – Она на мгновение закрыла глаза, словно до сих пор чувствуя ту давнюю потерю. – Измену мужа я простить не смогла. Завела любовника... Володя узнал... Много лет мы уже не муж и жена. Не спим в одной постели. Просто… играем роли счастливой семьи для вида, для бизнеса, для тебя. Вместе быть не можем полностью. Но и друг без друга… тоже уже не умеем. Связаны навсегда.
Она взяла лицо дочери в свои ладони, вытирая слезы большими пальцами.
- Я не оправдываю Сашу. Может, кризис среднего возраста, может, бес в ребро, кто его знает… Но я знаю одно: не принимай решений под горячую руку. Не руби сгоряча. Твоя жизнь — не наша. Ваша любовь — не наша. Он любит тебя.
- Мам, — прошептала Катя, и в её голосе была беспомощность раненого зверя. — Я не смогу его простить. Никогда. Только…
Она снова уткнулась в материнское плечо, и в этом «только» была вся её растерянность. Потому что «никогда» звучало как приговор, а жить по этому приговору она ещё не знала как. А мама просто держала её, качая, как в далёком детстве, зная, что никакие слова сейчас не помогут. Нужно только время. И тишина. И это горькое, тяжёлое знание, что любовь — штука страшная и сложная, и счастливые концы иногда пишутся не теми чернилами, о которых мечтаешь.