Последующие две недели в «Векторе» прошли под знаком строгой субординации. В офисе он был для неё «Александр Николаевич» – требовательный, немного отстранённый начальник, чьи тёмные глаза вычитывали малейшую ошибку в её отчётах. Она для него – «Екатерина Владимировна» – способная, но своенравная стажёрка, которая то и дело пыталась оспорить его решения, сверкая глазами и приводя контраргументы из учебников по риск-менеджменту. Между ними висело невысказанное напряжение, как заряженный воздух перед грозой. И та нелепая фраза о волосах, которую он больше не повторял.
Катя жила от выходных до выходных. Гонки были её настоящей жизнью, отдушиной и бунтом. И вот, в одно хмурое субботнее утро на подмосковной трассе, когда её «Субару» и машина Лёшки боролись за лидерство в последнем заезде, она краем глаза заметила чёрный внедорожник, припаркованный у самого ограждения. За рулём, откинувшись на спинку сиденья, сидел «он».
Мысль о том, что он следит за ней, придала её движениям какую-то безумную, лихую точность. Она победила. Выиграла у Лёшки на последнем вираже, чисто, красиво, рискованно.
Когда она, в промасленном комбинезоне, с лицом, размазанным следами пота и восторга, выбралась из машины, он уже стоял рядом. В руках у него был нелепый в этой обстановке, роскошный букет – не розы, а редкие тёмно-бордовые пионы, похожие на бархат.
- Поздравляю с победой, Екатерина Владимировна, – сказал он громко, так, чтобы слышали её друзья-гонщики, Лёшка, механики. В его тёмных глазах горел не начальственный холод, а восхищение и тот самый азарт, который она видела в первый день. – Вы великолепны, когда управляете риском.
Он протянул цветы. Катя, смущённая и пьяная от победы, машинально взяла их. Потом он, не спрашивая, взял её за локоть.
- Теперь вы моя, – тихо произнёс он, так, чтобы слышала только она. – И я отменяю все правила.
Он увез её на глазах у ошарашенной публики. Не на корпоративном «Мерседесе», а на своём мощном внедорожнике. Он привёз её на Воробьёвы горы, а потом они долго, молча, шли по набережной Москвы-реки. Говорили обо всём и ни о чём. О треках, о бизнесе, о книгах, о том, как он, сын преподавателя и инженера из провинции, пробивался в Москве, а она, наследница империи, пыталась от этой империи сбежать на скорости двести километров в час. Субординация растаяла, как майский лёд. Она была просто Катя. Он – просто Саша.
- Ты не боишься? – вдруг спросила она, остановившись и глядя на отражение огней в воде.
- Только одного, – ответил он, поворачивая её лицо к себе. – Что ты затормозишь.
Он привёл её не в шикарную квартиру, как она могла бы предположить, а в свою съёмную «однушку» в типовой многоэтажке недалеко от метро. Квартира была аскетична, почти пуста: книги, компьютер, кофе в зернах и идеальный порядок. Здесь не было ничего от богатой жизни её круга. Здесь был только он. Его территория.
Именно там, на грубоватом диване под единственной лампой, всё и произошло. Он был нежен и решителен, властен и внимателен. Он сметал все её напускные барьеры, всю защитную дерзость, и открыл в ней ту самую нежность, о которой, кажется, догадывался только её дед. Для Кати он стал первым. Не просто первым мужчиной. Первым, кто увидел в ней не наследницу или строптивицу, а саму «её». И в этом была абсолютная, пугающая правда.
Утром, проснувшись в его объятиях под лучами летнего солнца, пробивавшимися сквозь жалюзи, она поняла – обратного пути нет. Она его любит. Безумно, безрассудно, навсегда.
А он, как будто читая её мысли, поцеловал её в лоб и сказал:
- Одевайся. Сегодня важный день.
Он привёз её прямо в особняк Глебовых в Подмосковье, в тот самый, где проходили все семейные советы. Не предупредив. В кабинете за массивным дубовым столом сидели Василий Петрович и её отец, Владимир Васильевич. В воздухе висела тяжёлая, мужская тишина.
- Василий Петрович, Владимир Васильевич, – начал Александр, не отпуская руку Кати. Его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. – Я намерен взять в жёны вашу дочь и внучку, Екатерину Владимировну.
Отец Кати остолбенел. Дед откинулся в кресле, его пронзительный взгляд скользнул от сцепившихся рук молодых людей к лицу внучки. На лице Кати не было ни смущения, ни страха. Была только уверенность и тихое счастье.
- Ты понимаешь, на что замахнулся, Романов? – медленно произнёс Василий Петрович. – Это не просто девушка. Это…
- Это моя судьба, – чётко прервал его Александр. – И я прошу не согласия, а благословения. Я люблю её. Я добьюсь всего сам, для неё и для нашей семьи. Но она будет моей женой. Это не обсуждается.
В комнате повисла пауза. Катя видела, как в глазах деда, этого старого волка, мелькнуло что-то – не гнев, а… одобрение. Он видел в Александре того самого хищника, сильного и умного. Видел в нём продолжателя. Защитника. Царя для его «Екатерины».
- Хм, – хмыкнул Василий Петрович, и в уголке его глаза заплясала знакомая Кате усмешка. Он повернулся к сыну. – Что скажешь, Володя?
Тот только развёл руками, понимая, что битва проиграна ещё до начала.
- Катя… ты согласна? – спросил отец, ища в её глазах сомнение.
- Да, папа, – ответила она твёрдо, и её пальцы сильнее сцепились с пальцами Александра.
Василий Петрович поднялся из-за стола, подошёл к ним. Взглянул на внучку, потом на Александра.
- Ну что ж, – сказал он. – Поздравляю, Екатерина Романова. Кажется, моя шутка стала пророчеством. Только смотри, – он ткнул пальцем в грудь Александра, – если хоть одна слезинка у неё из-за тебя упадёт, я тебя сам…
- Этого не случится, – с лёгким, почти неуловимым поклоном завершил фразу за него Александр. – Я даю слово.
И в этот момент, держась за руку своего Романова, Катя поняла, что её жизнь окончательно свернула с проторенной прямой на головокружительный вираж. И ведёт её теперь он.