В том же направлении, куда пошли король и Лавальер, но только не по дорожке, а прямо через лес, шагали двое людей, совершенно равнодушных к надвигавшейся туче. Они шли, наклонив головы, точно обдумывая что-то серьезное. Они не видели ни де Гиша, ни принцессы, ни короля, ни Лавальер.
Вдруг молния озарила небо, и раздался глухой и отдаленный раскат грома.
– Ах, – заметил один из спутников, поднимая голову, – начинается гроза: не вернуться ли нам в карету, дорогой д’Эрбле?
Арамис поднял глаза и взглянул на тучу.
– О, не стоит торопиться! – сказал он. – И, продолжая прерванный разговор, добавил: – Итак, вы думаете, что наше вчерашнее письмо сейчас уже дошло по назначению?
– Я уверен в этом.
– Кому вы поручили доставить его?
– Моему испытанному слуге, как я уже имел честь сообщить вам.
– Он принес ответ?
– Я еще не видел его; вероятно, малютка дежурила у принцессы или одевалась и заставила его подождать. Нужно было уезжать, и мы уехали. Поэтому мне неизвестно, что там произошло.
– Вы видели короля перед отъездом?
– Да.
– Как вы его нашли?
– Безупречным или бесчестным, судя по тому, говорил ли он правду или лицемерил.
– А праздник?
– Состоится через месяц.
– Он напросился?
– С такой навязчивостью, что я чувствую тут наущение Кольбера.
– Я тоже так думаю.
– Ночь не рассеяла ваших иллюзий?
– Каких иллюзий?
– Относительно помощи, которую вы можете оказать мне в этом случае?
– Нет, я всю ночь писал, и все распоряжения отданы.
– Праздник обойдется мне в несколько миллионов. Не забывайте этого.
– Я даю шесть… На всякий случай и вы раздобудьте два или три.
– Вы чародей, дорогой д’Эрбле!
Арамис улыбнулся.
– Но раз вы швыряете миллионы, – произнес Фуке с тревогой, – так почему же несколько дней назад вы не дали Безмо пятьдесят тысяч франков?
– Потому, что несколько дней назад я был беден как Иов[5].
– А сегодня?
– Сегодня я богаче короля.
– Отлично, – кивнул Фуке, – я умею разбираться в людях. Я знаю, что вы не способны нарушить слово; я не хочу вырывать у вас вашу тайну; не будем больше говорить об этом.
В этот момент послышался глухой раскат, вскоре превратившийся в страшный удар грома.
– Ого! – воскликнул Фуке. – Я же говорил вам!
– В таком случае, вернемся к каретам.
– Не успеем, – возразил Фуке. – Начинается дождь.
Действительно, небо, казалось, разверзлось, и крупные капли зашумели по вершинам деревьев.
– Ну, – сказал Арамис, – у нас есть время дойти до экипажа раньше, чем дождь проникнет сквозь листья.
– Лучше бы спрятаться в каком-нибудь гроте.
– Это верно, но есть ли тут грот? – спросил Арамис.
– Есть. В десяти шагах отсюда, – с улыбкой отвечал Фуке. – Да вот и он! – прибавил он, оглядевшись.
– Вы счастливец, имея такую хорошую память, – улыбнулся в ответ Арамис. – А вы не боитесь, что ваш кучер, не видя нас, вообразит, будто мы пошли окольной дорогой, и поедет за придворными каретами?
– Нет, не боюсь; если я оставляю где-нибудь кучера и экипаж, то он двинется с места разве только по особому приказанию короля, да и то не наверное; к тому же, мне кажется, мы не одни зашли так далеко. Я слышу шаги и шум голосов.
Произнося эти слова, Фуке оглянулся и раздвинул тростью густую листву, скрывавшую от них тропинку. Арамис одновременно с ним заглянул в образовавшийся разрыв.
– Женщина! – воскликнул Арамис.
– Мужчина! – воскликнул Фуке.
– Лавальер!
– Король!
– Ого! – сказал Арамис. – Неужели и король знает ваш грот? Это меня не удивило бы; ведь у него существуют довольно налаженные отношения с нимфами Фонтенбло.
– Не беда! – отозвался Фуке. – Войдем туда, если король не знает его, будем наблюдать, что произойдет. Если же знает, то – так как в гроте два выхода, – когда он войдет через один, мы выйдем через другой.
– А далеко еще туда? – спросил Арамис. – Дождь уже начинает капать сквозь листья.
– Мы пришли.
Фуке приподнял ветки, и в скале можно было заметить углубление, совершенно закрытое вереском и плющом.
Фуке показал дорогу. Арамис пошел за ним.
Входя в грот, Арамис оглянулся.
– О, да они тоже идут в эту сторону!
– В таком случае, уступим им место, – улыбнулся Фуке и потянул Арамиса за плащ. – Не думаю, однако, чтобы король знал мой грот.
– Действительно, – сказал Арамис, – они что-то ищут. Им надобно ветвистое дерево, вот и все.
Арамис не ошибался: король смотрел вверх, а не вокруг себя. Он держал Лавальер под руку: девушка скользила по влажной траве.
Людовик осмотрелся еще внимательнее и, заметив огромный развесистый дуб, увлек Лавальер к нему. Бедная девушка оглядывалась во все стороны; казалось, она и боялась и желала, чтобы их заметили, чтобы рядом был кто-то еще.
Король подвел ее к стволу дерева, под которым было совершенно сухо, точно ливня и не было. Сам он стал возле нее, сняв шляпу. Через несколько мгновений капли дождя стали пробиваться сквозь листву и падать на голову короля, но он не замечал их.
– Государь, – прошептала Лавальер, показывая на шляпу.
Но король поклонился и наотрез отказался надеть ее.
– Как нельзя более удобный случай предложить им наше место, – сказал Фуке на ухо Арамису.
– Как нельзя более удобный случай подслушать и не пропустить ни слова из того, что они будут говорить, – прошептал в ответ Арамис.
И оба замолчали; голос короля явственно доносился до них.
– Боже мой, мадемуазель, – говорил король, – я вижу или, вернее, угадываю ваше беспокойство. Поверьте, я искренне жалею, что увел вас от остального общества и из-за меня вы можете промокнуть. Да вы уже промокли, может быть, вам холодно?
– Нет, государь.
– Но вы дрожите!
– Государь, я боюсь, что могут дурно истолковать мое отсутствие в тот момент, когда все, наверное, уже собрались.
– Я охотно предложил бы вам вернуться к каретам, мадемуазель, но взгляните и прислушайтесь, можно ли сейчас идти куда-нибудь?
Действительно, гром гремел и дождь лил ручьями.
– К тому же, – продолжал король, – никто не посмеет сказать о вас дурное. Ведь вы с французским королем, то есть первым дворянином королевства.
– Конечно, государь, – отвечала Лавальер, – это великая честь для меня, но я боюсь не за себя.
– А за кого же?
– За вас, государь.
– За меня, мадемуазель? – с улыбкой переспросил король. – Я не понимаю вас.
– Разве ваше величество уже забыли, что произошло вчера на вечере у ее высочества?
– Не напоминайте об этом, прошу вас, или лучше позвольте мне вспомнить, чтобы еще раз поблагодарить вас за ваше письмо и…
– Государь, – прервала его Лавальер, – дождь идет, а ваше величество без шляпы.
– Прошу вас, не беспокойтесь обо мне. Я боюсь, что вы промокнете.
– О, ведь я – крестьянка, – улыбнулась Лавальер. – Я привыкла бегать по луарским лугам и блуаским садам в любую погоду. А что касается моего туалета, – прибавила она, глядя на свое скромное муслиновое платье, – то ваше величество видите, что за него мне нечего опасаться.
– Действительно, мадемуазель, я уже не раз замечал, что вы всем обязаны самой себе, а не туалету. Вы не кокетка. Я считаю это большим достоинством.
– Государь, не делайте меня лучше, чем я есть на самом деле. Скажите просто: вы не можете быть кокеткой.
– Почему?
– Потому, что я не богата, – с улыбкой отвечала Лавальер.
– Значит, вы сознаетесь, что любите красивые вещи? – с живостью воскликнул король.
– Государь, я нахожу красивым только то, что для меня доступно; все слишком высокое…
– Для вас безразлично?
– Мне чуждо, так как недостижимо.
– А я считаю, мадемуазель, – сказал король, – что вы не занимаете при моем дворе подобающее вам положение. Я, несомненно, слишком мало осведомлен о заслугах вашей семьи. Мой дядя отнесся слишком пренебрежительно к вашим родственникам.
– О нет, государь! Его королевское высочество герцог Орлеанский всегда был благосклонен к господину де Сен-Реми, моему отчиму. Услуги отчима были скромные, и мы были за них вполне вознаграждены. Не всем дано счастье с блеском служить королю. Я, конечно, не сомневаюсь, что если бы представился случай, то мои родственники не остановились бы ни перед чем, но нам не выпало этого счастья.
– Короли должны исправлять несправедливости, мадемуазель, – проговорил Людовик, – и я охотно принимаю эту обязанность по отношению к вам.
– Нет, государь, – с живостью воскликнула Лавальер, – оставьте, пожалуйста, все как есть.
– Как, мадемуазель? Вы отказываетесь от того, что я должен, что я хочу сделать для вас?
– Все, чего я желала, государь, вы для меня сделали в тот день, когда я удостоилась чести быть принятой ко двору принцессы.
– Но если вы отказываетесь для себя, примите, по крайней мере, для ваших родственников знак моей признательности.
– Государь, ваши великодушные намерения ослепляют и страшат меня, ибо если ваше величество по своей благосклонности сделаете что-нибудь для моих родственников, то у нас появятся завистники, а у вашего величества – враги. Оставьте меня, государь, в безвестности. Пусть мои чувства к вам останутся светлыми и бескорыстными.
– Вот удивительные речи! – воскликнул король.
– Справедливо, – шепнул Арамис на ухо Фуке. – Вряд ли король привык к ним.
– А что, если и на мою записку она ответит в таком же роде? – спросил Фуке.
– Не будем забегать вперед, дождемся конца, – возразил Арамис.
– К тому же, дорогой д’Эрбле, – добавил суперинтендант, малорасположенный верить в искренность чувств, выраженных Лавальер, – иногда бывает очень выгодно казаться бескорыстной в глазах короля.
– То же самое думал и я, – отвечал Арамис. – Послушаем, что будет дальше.
Король еще ближе придвинулся к Лавальер и поднял над ней свою шляпу, так как дождь все больше протекал сквозь листву.
Лавальер взглянула своими прекрасными голубыми глазами на защищавшую ее королевскую шляпу, покачала головой и вздохнула.
– Боже мой! – сказал король. – Какая печальная мысль может проникнуть в ваше сердце, когда я защищаю его своим собственным?
– Я отвечу вам, государь. Я уже касалась этого вопроса, такого щекотливого для девушки моих лет. Но ваше величество приказали мне замолчать. Государь, ваше величество не принадлежите себе; государь, вы женаты; чувство, которое удалило бы ваше величество от королевы и увлекло бы ко мне, было бы источником глубокого огорчения для королевы.
Король попытался перебить Лавальер, но та с умоляющим жестом продолжала:
– Королева нежно любит ваше величество, королева следит за каждым шагом вашего величества, отдаляющим вас от нее. Ей выпало счастье встретить прекрасного супруга, и она со слезами молит небо сохранить ей его. Она ревнива к малейшему движению вашего сердца.
Король снова хотел заговорить, но Лавальер еще раз решилась остановить его.
– Разве не преступление, – спросила она, – зная о такой нежной и благородной любви, давать королеве повод для ревности? О, простите мне это слово, государь. Боже мой, я знаю, невозможно или, вернее, должно быть невозможно, чтобы величайшая в мире королева ревновала к такой ничтожной девушке, как я. Но королева – женщина, и как у всякой женщины сердце ее может открыться для подозрений, которые могут быть внушены ядовитыми речами злых людей. Во имя неба, государь, не уделяйте мне столько внимания! Я этого не заслуживаю.
– Неужели, мадемуазель, – вскричал король, – вы не понимаете, что, говоря так, вы превращаете мое уважение к вам в преклонение?
– Государь, вы приписываете моим словам значение, которого они не имеют; вы считаете меня лучше, чем я есть. Смилуйтесь надо мной, государь! Если бы я не знала, что король – самый великодушный человек во всей Франции, то подумала бы, что ваше величество хотите посмеяться надо мной…
– Конечно, вы этого не думаете, я в этом уверен! – воскликнул Людовик.
– Государь, я буду вынуждена думать так, если ваше величество будет говорить со мной таким языком.
– Значит, я самый несчастный король во всем христианском мире, – заключил Людовик с непритворной грустью, – если не могу внушить доверие к своим словам женщине, которую я люблю больше всего на свете и которая разбивает мне сердце, отказываясь верить в мою любовь.
– Государь, – сказала Лавальер, легонько отстраняясь от короля, который все ближе подвигался к ней, – гроза как будто утихает, и дождь перестает.
Но в то самое мгновение, когда бедная девушка, пытаясь совладать со своим сердцем, проявлявшим слишком большую готовность идти навстречу желаниям короля, произносила эти слова, гроза позаботилась опровергнуть их; синеватая молния озарила лес фантастическим блеском, и удар грома, напоминавший артиллерийский залп, раздался над самой головой короля и Лавальер, как будто его привлекла высота укрывавшего их дуба.
Молодая девушка испуганно вскрикнула.
Король одной рукой прижал ее к сердцу, а другую протянул над ее головой, точно защищая ее от удара молнии.
Несколько мгновений стояла тишина, во время которой эта пара, очаровательная, как все молодое и исполненное любви, замерла в неподвижности. Фуке и Арамис тоже застыли, созерцая Лавальер и короля.
– О государь! – прошептала Лавальер. – Вы слышите?
И она уронила голову на его плечо.
– Да, – сказал король, – вы видите, что гроза не утихает.
– Государь, это – предупреждение.
Король улыбнулся.
– Государь, это голос Бога, грозящего нам карой.
– Пусть, – отвечал король. – Я принимаю этот удар грома за предупреждение и даже за угрозу, если через пять минут он повторится с такой же силой. В противном же случае позвольте мне думать, что гроза – только гроза, и ничего больше.
И король поднял голову, точно вопрошая небо.
Но небо как бы вступило в заговор с Людовиком; в течение пяти минут после удара, напугавшего влюбленных, не слышно было ни одного раската, а когда гром загремел снова, то звук его был гораздо глуше, как будто в течение этих пяти минут гроза, подстегиваемая порывами ветра, унеслась за целых десять лье.
– Что же, Луиза, – прошептал король, – будете вы еще пугать меня гневом небес? Если вы уж непременно хотите видеть в молнии предзнаменование, то неужели вы все еще считаете, что она – предзнаменование несчастья?
Молодая девушка подняла голову. В это время дождь хлынул сквозь листья и заструился по лицу короля.
– О государь, государь! – воскликнула она с выражением непреодолимого страха, взволновавшего Людовика до глубины души. – Неужели это ради меня король остается с непокрытой головой под проливным дождем? Ведь я – такое ничтожество!
– Вы – божество, – отвечал король, – обратившее в бегство грозу. Вы – богиня, возвращающая солнце и тепло.
Действительно, в этот момент блеснул солнечный луч, и падавшие с деревьев капли засверкали, как бриллианты.
– Государь, – сказала почти побежденная Лавальер, делая над собой последнее усилие. – Государь, еще раз прошу вас, подумайте о тех неприятностях, которые вашему величеству придется перенести из-за меня. Боже мой, в эту минуту вас ищут, вас зовут. Королева, наверное, беспокоится, а принцесса… о, принцесса!.. – почти с ужасом вскричала молодая девушка.
Это слово произвело некоторое впечатление на короля. Он вздрогнул и выпустил Лавальер из своих объятий.
– Принцесса, сказали вы?
– Да, принцесса; принцесса тоже ревнует, – многозначительно заметила Лавальер.
И ее робкие и целомудренно опущенные глаза решились вопросительно взглянуть на короля.
– Но принцесса, мне кажется, – возразил Людовик, делая усилие над собой, – не имеет никакого права…
– Увы! – прошептала Лавальер.
– Неужели, – спросил король почти с упреком, – и вы считаете, что сестра вправе ревновать брата?
– Государь, я не смею заглядывать в тайники вашего сердца.
– Неужели вы верите этому? – воскликнул король.
– Да, государь, я думаю, что принцесса ревнует, – твердо сказала Лавальер.
– Боже мой, – забеспокоился король, – неужели ее обращение с вами дает повод для таких подозрений? Принцесса обошлась с вами дурно, и вы приписываете это ревности?
– Нет, государь, я так мало значу в ее глазах!
– О, если так!.. – энергично произнес Людовик.
– Государь, – перебила Лавальер, – дождь перестал, и, кажется, сюда идут.
Позабыв всякий этикет, она схватила короля за руку.
– Так что же, мадемуазель, – продолжал король, – пусть идут. Кто осмелится увидеть что-нибудь дурное в том, что я был в обществе мадемуазель де Лавальер?
– Помилуйте, государь! Все найдут странным, что вы так вымокли, что вы пожертвовали собой ради меня.
– Я только исполнил свой долг дворянина, – вздохнул Людовик, – и горе тому, кто забудется и станет осуждать поведение своего короля.
Действительно, в этот момент показалось несколько придворных, которые с любопытством осматривали лес; заметив короля и Лавальер, они, по-видимому, нашли то, что искали.
Это были посланцы королевы и принцессы; они сняли шляпы в знак того, что увидели его величество.
Но, несмотря на смущение Лавальер, Людовик по-прежнему стоял в своей нежно-почтительной позе. Затем, когда все придворные собрались на аллее, когда все увидели знаки почтения, которые король оказывал молодой девушке, оставаясь перед ней с обнаженной головой во время грозы, Людовик предложил ей руку, ответил кивком головы на почтительные поклоны придворных и, все так же держа шляпу в руке, проводил ее до коляски.
Гроза прошла, но дождь продолжался, и придворные дамы, которым этикет не позволял сесть в карету раньше короля, стояли без плащей и накидок под этим ливнем, от которого король заботливо защищал своей шляпой самую незначительную среди них.
Как и все остальные, королева и принцесса должны были созерцать эту преувеличенную любезность короля. Принцесса до такой степени были поражена, что, забывшись, толкнула королеву локтем и проговорила:
– Поглядите, вы только поглядите!
Королева закрыла глаза, точно у нее закружилась голова. Она поднесла руку к лицу и села в карету. Принцесса последовала за ней. Король вскочил на лошадь и, не оказывая предпочтения ни одной из карет, поскакал вперед. Он вернулся в Фонтенбло, бросив поводья, задумчивый, весь поглощенный своими мыслями.
Когда толпа удалилась и шум карет стал затихать, Арамис и Фуке, убедившись, что никто не может их увидеть, вышли из грота. Молча добрались они до аллеи. Арамис, казалось, хотел проникнуть взглядом в самую чащу леса.
– Господин Фуке, – сказал он, удостоверившись, что они одни, – нужно во что бы то ни стало вернуть ваше письмо к Лавальер.
– Нет ничего проще, – отвечал Фуке, – если слуга еще не передал его.
– Это необходимо в любом случае, понимаете?
– Да, король действительно любит эту девушку.
– Очень. Но еще хуже то, что и девушка страстно любит короля.
– Значит, мы меняем тактику?
– Несомненно. И не теряя времени, вам нужно увидеть Лавальер и, даже не пытаясь добиться ее благосклонности (что теперь невозможно), убедить ее, что вы – самый преданный ее друг и самый покорный слуга.
– Я так и сделаю, – отвечал Фуке, – и безо всякой фальши. У этой девушки, мне кажется, золотое сердце.
– А может быть, много ловкости, – раздумывал вслух Арамис, – но тогда дружба с нею еще нужней.
Помолчав немного, он прибавил:
– Или я ошибаюсь, или эта малютка сведет с ума короля. Ну, скорей карету – и в замок!