Ночь на Свердловск-Сортировочном была не временем, а состоянием. Дневной гул, разбавленный человеческими голосами, гудками маневровых тепловозов и лязгом сцепок, уступал место глухому, непрерывному гудению, которое, казалось, шло из-под земли. Прожекторы на мачтах заливали пути мертвенно-белым светом, выхватывая из темноты бока вагонов, блестящие рельсы и редкие фигуры обходчиков, скользящие вдоль составов, как тени. Андрей стоял у ворот своего цеха и смотрел, как ночная смена принимает депо в свои липкие, влажные от осенней сырости объятия.
Он специально взял ночную смену. Сказал, что хочет подменить товарища, у которого приболела жена. Это было почти правдой — жена у товарища действительно приболела, но Андрей вызвался не из альтруизма. Ему нужно было оказаться здесь ночью, когда постов меньше, внимание рассеяно, а темнота скрывает то, что не должен видеть никто.
В кармане его куртки лежал сверток. Тяжелый, плотный, завернутый в промасленную тряпку. Абразивный порошок. Он взял его из технички — склада, где хранились материалы для шлифовки и притирки деталей. Этот порошок использовали для доводки поверхностей, но Андрей знал: если добавить его в смазочную камеру буксового узла, смазка превратится в пасту, которая начнет пожирать металл. Дефект, который он слышал, проявится ярче, станет виден и слышен при утреннем осмотре. Вагон отцепят. Состав задержат. И он, Андрей, станет преступником.
Он знал, на что идет. Знал и все равно шел.
В три часа ночи, когда движение на путях замерло до минимума, Андрей вышел из цеха. Он шел вдоль состава, который стоял на запасном пути в ожидании отправки. Вагон 17 был здесь. Он нашел его по номеру, намалеванному белой краской, который теперь, в свете прожектора, казался не просто цифрами, а приговором. Вагон был тяжелый, нагруженный. Под его тележками темнела густая, вязкая тень.