Шесть утра по часам, но утра здесь не было уже двадцать три года.
Будильник у Людмилы был старый, механический, пружинный — достался от деда. Корпус из жёлтой латуни, циферблат с радиолюминесцентной краской на основе стронций-алюминатного люминофора с европием и диспрозием. Той, новой, безопасной, не радиевой. Сама по себе она не светилась — заряжалась светом и потом часов восемь мягко зеленела в темноте. В Урал-7 её подзаряжали раз в сутки ультрафиолетовой ртутной лампой ПРК-4: пять минут — и стрелки всю ночь ровно тлели зелёным.
Электронные будильники Людмила не любила. Электронный будильник — это лампочка. Лампочка — это уголь, который кто-то выкопал, провод, который кто-то протянул, и счётчик в коридоре, отсчитывающий её долю общего света. Механический работал на её собственной руке. Каждый вечер она заводила его тридцатью оборотами головки.
Она открыла глаза. В комнате, как и везде в Урал-7, темноты не было.
Со стен мягко, ровно, почти неощутимо для глаза светилась люмофлора — биолюминесцентная плёнка, выведенная в восьмом году тьмы в институте Урал-1. Её собрали из трёх организмов: грибной компонент Mycena chlorophos, селекционированный на яркость в триста раз выше дикой (он давал сам механизм свечения через окисление люциферина люциферазой); полярный лишайник Cladonia, переученный расти на бетоне (он давал устойчивость к холоду и неприхотливость к субстрату); и гетеротрофная водоросль Prototheca, не нуждающаяся в свете и питающаяся глюкозой из капиллярной подачи. Всё вместе — многолетняя биоплёнка в три-четыре миллиметра толщиной, светящаяся бледно-зелёным. Девять люкс на расстоянии вытянутой руки. Достаточно, чтобы видеть силуэты, не натыкаться на мебель, различать лица. Читать — нет; для чтения зажигали отдельные лампы. Чтобы спать, на глаза надевали плотную маску. Чтобы жить — никогда, ни в одной комнате города, ни в одном коридоре, ни в одной шахте, ни в одном туалете не было темноты.
Это было самое первое правило, написанное на каждой двери крупными буквами:
«НЕ ТУШИ СВЕТ».
Люмофлора питалась из встроенных в кладочные швы капиллярных трубок диаметром в полтора миллиметра. Раз в десять дней по графику в них прокачивался питательный раствор: глюкоза 4%, сульфат аммония 0,3%, монокалийфосфат 0,1%, микроэлементы в следовых дозах, pH 5,8. Раствор готовили на уровне -207 и развозили по жилым ярусам в пластиковых цистернах. Раз в месяц колонии облучали ультрафиолетом UV-B 312 нанометров, шесть минут — это активировало синтез люциферина и держало яркость. Без процедуры лишайник продолжал жить, но за полгода тускнел вдвое. Прогнозируемый срок жизни колонии — около ста двадцати лет. Колонии в комнате Людмилы посадили в пятнадцатом году тьмы. Им оставалось ещё больше века.
Она встала. Пол был тёплый: уровень -342 лежал близко к геотермальному контуру, и трубы первичного теплоносителя — пятидесятипроцентный раствор пропиленгликоля под давлением три атмосферы — шли прямо под бетонной плитой. Подача +68, обратка +52. Один из плюсов жить так глубоко. Минус был один: чуть больше минуты на лифте до поверхности и тридцать одна шахтная остановка на случай эвакуации.
Над дверью висел счётчик. Маленький, латунный, с алюминиевым диском Феррариса в окошке и тремя барабанчиками-цифровиками, на которые редуктор сводил обороты диска. Классика тридцатых годов, заново отлитая в Урал-3, когда электроника стала роскошью. Не накопительный — лимитный: показывал остаток месячной квоты в киловатт-часах, обнулялся первого числа. На табло горело «0237». Сто восемьдесят на жильё (плитка, чайник, лампа), сто двадцать в столовую, остальное — рабочий лимит, считавшийся отдельно. Темноходам полагалась прибавка пятьдесят киловатт-часов, «за вредность». Людмила тратила их на чтение перед сном.
Электричество в Урал-7 давали три источника. Основной — геотермальная связка ORC на пентафторпропане. Использовала разницу температур между подземным горизонтом (+92 на отметке -1450) и холодильным контуром через ледник у бывшего села Северка (-28 стабильно). Тепловая мощность подземного контура — около ста восьмидесяти мегаватт, снимаемых через восемь параллельных скважин; на выходе — двадцать два мегаватта электрических при КПД цикла около двенадцати процентов. Второй — тепловая станция на буром угле, к закрытому пласту Кизеловского бассейна пробили горизонтальный штрек от уровня -680. Двенадцать мегаватт. Третий — резервный реактор АСТ-50М, ещё в двенадцатом году тьмы переставший выдавать паспортные сорок мегаватт, а теперь работавший на десяти. Топливо — низкообогащённый уран, остатки складского запаса. По расчётам энергобюро, должно было хватить на одиннадцать лет.
Светодиоды полагались только категории А: административному корпусу, родильному отделению, оранжереям первого приоритета и операционным. Полупроводниковое производство в Урал-7 закрылось в прошлом году — в технологической цепочке кончился чистый галлий 5N для нитрид-галлиевых кристаллов, а добывать новый из переработанной электроники было дороже, чем переходить на лампы накаливания. Лампы накаливания — категория Б: кабинеты, читальные залы, рабочие места. Стекло выдували на четвёртом ярусе, вольфрам тянули из довоенных запасов. Криптоновое наполнение давно заменили на аргон-азотную смесь — срок службы упал с двух тысяч часов до тысячи двухсот, зато вышло в десять раз дешевле. Категория В — люмофлора и редкие дежурные светильники. Большая часть города жила в категории В.
Людмила включила настольную лампу. Сорок ватт, тёплый жёлтый, 2700 К. Зелёное свечение стен на секунду побледнело и отступило в углы — как всегда отступает слабый свет перед сильным.
В умывальнике пошла вода. Тёплая, ржавая первые секунды, потом светлеющая. Воду брали из подземного карстового озера на горизонте -480, поднимали тремя ступенями погружных насосов АЭК-9 и прогоняли через четыре каскада: грубый сетчатый (200 микрон), угольный гранулированный, обратноосмотическая мембрана и финальная ультрафиолетовая стерилизация лампой ДБ-30 (253,7 нм, 40 мДж/см²). Каждые восемь часов микробиологи проверяли пробы методом мембранной фильтрации с посевом на агар Эндо. За двадцать три года — ни одной положительной пробы из верхних горизонтов. Тьма выжгла всю поверхностную биосферу. То, что текло сверху, было такой же стерильной мёртвой водой, как и пыль наверху. Жизнь осталась только там, куда успела убежать до прихода тьмы: в подземные озёра, в шахты, в искусственно засеянные оранжереи.
Людмила почистила зубы пастой из водорослевой золы — мятную привозили из Урал-3 раз в квартал, до следующей поставки оставалось девять дней. Оделась в серый рабочий комбинезон. На левом рукаве — пожелтевшая эмблема темнохода, на правом — личный номер. Т-0114. Сто четырнадцатый темноход за всё время существования Урал-7. На действующей вахте оставалось семеро; ещё трое сидели в резерве после травм.
В коридоре пахло варёной репой и подгоревшим маслом — соседка из сорок второй кашеварила на электроплитке с открытой дверью. Стены коридора светились ярче, чем в комнатах: общественные пространства засаживали плотнее, узором «ёлочка», до двенадцати люкс на уровне глаз. Людмила машинально посмотрела на её счётчик. 0089. Перерасход. Значит, последнюю неделю месяца сидеть будет при одном свечении лишайника, без лампы и плитки. Так часто делали к концу периода: еду брали в столовой, лампу не включали.
Город назывался Урал-7. Не самый большой — в Урал-1 жило почти двести тысяч, у них была оранжерея со светодиодами полного спектра и помидоры. В Урал-7 жило сорок тысяч на тридцати четырёх жилых уровнях (с -50 по -380, шаг около десяти метров). Производственных уровней было ещё двенадцать. Жилые ярусы вентилировались принудительно: две приточные шахты, две вытяжные, многоступенчатая фильтрация — грубый сетчатый, карманный F7, угольный, финальный HEPA H13. Воздух с поверхности не брали никогда. Ни одного кубометра за двадцать три года. Внутренний оборот, обогащение кислородом из электролиза воды (два процента общего энергопотребления уходило именно на это), удаление углекислого газа двухступенчатой системой: основная масса связывалась гидроксидом лития в патронах одноразового действия, регенерируемая часть — раствором калиевой щёлочи в скрубберах с термической отгонкой. Выделенный CO₂ шёл в оранжереи как удобрение. Влажность 45–55%. На каждом уровне — датчики СО, СО₂, H₂S, метана и угарного газа от шахтных работ. Превышение по любому каналу — автоматический перевод яруса на аварийный режим с разводом гермодверей. Давление в ярусах поддерживалось на уровне поверхностного: лишний гидростатический столб от глубины стравливался через вытяжные шахты с регулируемыми клапанами.