Эмили окинула взглядом стены своего убогого жилища, и сердце ее сжалось от тоски. Тесная комнатка, где облупившаяся краска обнажала слои старой, выцветшей побелки, казалась не просто маленькой, а удушающе тесной. Затхлый, спертый воздух, пропитанный запахом сырости и дешевого табака, казалось, въелся в каждую щель, в каждый предмет мебели — скрипучий стул, шаткий стол, продавленный матрас, лежащий прямо на полу. Она грустно улыбнулась, и эта улыбка, полная горечи и смирения, тронула уголки её губ, пробуждая вихрь болезненных воспоминаний.
Ее прошлая жизнь в «Бель Эйр» — роскошном поместье, утопающем в изумрудной зелени раскидистых садов, где ароматы роз и жасмина смешивались с прохладным дыханием фонтанов, — теперь казалась призрачным видением, нереальной сказкой. Жизнь, полная балов под хрустальными люстрами, отражающими блеск драгоценностей и шелка, изысканных нарядов, сшитых лучшими портнихами, учтивых поклонников, осыпающих комплиментами и цветами, и беззаботного счастья, которое, казалось, будет длиться вечно. Здесь же — лишь нищета, изнурительный физический труд, не оставляющий времени на мечты, и постоянный, грызущий страх перед завтрашним днём, днём, который неизменно приносил новые заботы и лишения.
Неужели с того рокового дня, когда отец, ослеплённый азартом, словно зачарованный гипнотическим взглядом змеи, в одночасье проиграл всё до последнего гроша, оставив их не просто бедными, а совершенно нищими, на грани голода и отчаяния, прошло целых четыре года? Неужели с той кошмарной ночи, когда Мэтью, встревоженный и бледный как полотно, с глазами, полными ужаса и решимости, ворвался домой, словно спасаясь от преследующей его тени, поднял ее с кровати, занавешенной некогда восхитительными шелковыми шторами с вышитыми райскими птицами, щебечущими в ветвях цветущих деревьев, и сказал, что они должны немедленно уехать, бежать, пока не стало слишком поздно, пока не настигли кредиторы и не отобрали последнее, – неужели с тех пор, когда их мир рухнул, словно карточный домик, прошло четыре с лишним долгих, мучительных года?
«Этого не может быть», — лихорадочно думала она в ту ночь, стоя посреди руин разрушенной ею любимой роскоши и в ужасе прижимаясь к Мэтью, как будто он был единственным якорем, удерживающим ее от падения в бездну. Все их имущество – огромный, величественный дом с шикарной обстановкой, сверкающей хрусталем и позолотой, где каждый предмет был произведением искусства, армия слуг, готовых исполнить любое желание прежде, чем оно было высказано, конюшня, полная породистых, горячих лошадей, чьи родословные ценились на вес золота, лошадей, с которыми она проводила часы, наслаждаясь грацией и свободой галопа по бескрайним полям, – не может быть, чтобы всё это, вся их жизнь, перешло к другим людям из-за одной роковой, необдуманной ставки, из-за безумной прихоти капризной фортуны, которая сегодня улыбается, а завтра отворачивается с презрением. Это казалось нереальным, чудовищным сном, страшным бредом, от которого она вот-вот очнётся.
Сначала Эмили была настолько потрясена свалившимся на них горем, что словно окаменела, превратившись в безжизненную статую. Она долго не могла прийти в себя, словно её душу вырвали из тела и оставили зиять пугающую, холодную пустоту. Она ходила как тень, едва реагируя на окружающий мир, не в силах осознать, что прежняя жизнь, полная достатка, развлечений и всевозможных удовольствий, безвозвратно ушла, оставив после себя лишь боль и разочарование. Мир, казалось, утратил свои краски, превратившись в серую, безрадостную массу.
Однако через какое-то время, подгоняемая инстинктом самосохранения, который, как оказалось, был гораздо сильнее, чем она думала, она всё же взяла себя в руки и попыталась взглянуть на столь внезапную и радикальную перемену в своей жизни как на захватывающее и забавное приключение, как на своеобразную игру, в которой она должна выжить и, возможно, даже победить. Она пыталась убедить себя, что все эти лишения — лишь временные трудности, суровое испытание, которое в конце концов закалит её характер и сделает сильнее, мудрее и устойчивее к ударам судьбы.
Но проходили дни, превращаясь в недели и месяцы, и наивные иллюзии начали рассеиваться, как утренний туман под палящими лучами солнца. Девушка начала понимать, что это не так уж и забавно — видеть, как твои бывшие подруги, эти высокомерные куклы, задрав носы, делают вид, что не замечают тебя, а то и вовсе с презрением отворачиваются, перешёптываясь за спиной и бросая в твою сторону ядовитые взгляды. Она не находила ничего забавного и в том, чтобы делить своё жёсткое ложе, набитое соломой, с блохами и клопами, которые не давали ей сомкнуть глаз по ночам, мучая её своими укусами и лишая драгоценного сна. И не было ничего волнующего и романтичного в тех вечерах, которые ей приходилось проводить с грязными и сквернословящими личностями в прокуренных и провонявших виски салунах, съеживаясь от страха и презрения, чувствуя себя чужой и уязвимой, пока её отец, опустившийся и постаревший на десяток лет, с потухшим взглядом и трясущимися руками, тщетно пытался вернуть утраченное состояние единственным известным ему способом — с помощью карт, с помощью обманчивого блеска надежды и горького привкуса разочарования, которые неизменно сменяли друг друга. Это было не приключение, а жестокая реальность, от которой некуда было бежать, уродливая правда, преследовавшая ее во сне и наяву.
В этой удушающей нищете, в отвратительной комнатке, ставшей ее миром, Эмили чувствовала себя не просто бедной, а словно заключенной. Взгляд ее серых, некогда лучистых глаз потускнел от ежедневной борьбы за выживание. Она больше не видела в себе ту юную, беззаботную девушку, которая когда-то с легкостью порхала по бальным залам «Бель Эйр». Тонкие руки, привыкшие к шелку и кружевам, теперь загрубели от тяжелой работы. Кожа, прежде холёная и нежная, обветрилась и покрылась мелкими морщинками, словно карта, исчерченная линиями пережитых бед.
Она работала прачкой, с утра до ночи стирая чужое грязное бельё. Запах щёлока и пота преследовал её повсюду, даже во сне. Её пальцы кровоточили от постоянного контакта с жёсткой тканью и едкими растворами. Но она работала, не жалуясь, потому что знала, что от её труда зависит их с отцом выживание. Отец Его она жалела больше всего. Видеть, как некогда властный и гордый мужчина, окружённый восхищением и почётом, превратился в жалкую тень самого себя, было для Эмили невыносимой мукой.
Его одержимость азартными играми не только лишила их всего, но и сломила его самого. Он избегал ее взгляда, стыдясь своей слабости и вины. Он часто пропадал в салунах, пытаясь вернуть утраченное состояние и утоляя горе дешевым виски. Эмили знала, что каждый вечер, когда он уходит, она замирает от страха, боясь, что он больше не вернется, что отчаяние сломит его окончательно.
Но она не могла позволить себе сломаться. Она должна была быть сильной ради них обоих. Она должна была быть его якорем, его надеждой, его единственным лучом света во тьме, в которую он сам себя погрузил. Иногда, глядя на его осунувшееся лицо, на его дрожащие руки, она чувствовала, как в ней поднимается волна гнева и обиды. Как он мог так поступить с ними? Как он мог так легкомысленно проиграть всё, что у них было? Но гнев быстро сменился жалостью и состраданием. Она не могла его винить. Он был болен. Болен азартом, болен отчаянием.
Единственное, что давало ей силы жить, — это воспоминания о Мэтью, брате, который спас ее и отца от верной гибели. После той роковой ночи он исчез, оставив лишь короткую записку, в которой просил прощения и обещал вернуться богатым, чтобы вернуть семье былое величие. Эмили не знала, жив ли он, где он, что с ним случилось. Она лишь хранила его образ в своем сердце, не позволяя отчаянию поглотить себя полностью. Младший брат — единственная ниточка, связывающая ее с надеждой на лучшее будущее, на возвращение к прежней жизни, к мечтам, которые она похоронила так давно.
Иногда, когда она была одна и смотрела на звёзды, которые казались ей такими же далёкими, как и прошлая жизнь, Эмили позволяла себе мечтать. Она мечтала о том дне, когда Мэтью вернётся, сильный и богатый, и они вместе вернут себе «Бель Эйр». Она мечтала о том дне, когда сможет снять это грязное платье, надеть шёлк и кружево и снова почувствовать себя женщиной, а не рабочей скотиной. Она мечтала о том дне, когда её отец снова будет улыбаться искренней улыбкой и забудет о своей пагубной привычке.
Но эти мечты были лишь краткими проблесками надежды в беспросветной тьме. Реальность оставалась жестокой и неумолимой. И каждый день Эмили просыпалась в этой душной комнатке, вдыхала запах сырости и табака и знала, что ей снова предстоит бороться за выживание. Ей снова предстоит стирать чужое грязное бельё, снова видеть страдания отца, снова ждать вестей от брата.
Но она не сдавалась. Она продолжала жить, дышать, надеяться. Потому что знала, что в глубине души у неё всё ещё живёт та юная, беззаботная Эмили из «Бель Эйр», которая верила в чудеса и знала, что всё обязательно будет хорошо. Именно эта вера, этот слабый, но неугасающий огонёк надежды помогали ей выживать в этом жестоком и несправедливом мире.
Весть о разорении Мэтью Кларка пронеслась по Натчезу и окрестностям подобно смертоносному урагану, оставляя после себя лишь руины былой славы и уважения. Ещё вчера он был олицетворением успеха, плантатором, чьи бескрайние поля шептали о процветании, а вереницы рабов служили живым воплощением его могущества. Сегодня он стал изгоем, банкротом, чьё имя произносилось шёпотом с примесью жалости и презрения. Бывшие поклонники отворачивались, приветствия застревали у них в горле, а в глазах, некогда полных восхищения, плескалось неловкое сочувствие, быстро сменяющееся опасливым отчуждением.
Лишь немногие, сохранившие остатки прежней дружбы и сострадания, осмеливались предложить помощь. Кто-то робко предлагал ссуду, кто-то — содействие в поиске работы, а кто-то — временное жильё для его дочери Эмили, хрупкой и беззащитной в вихре обрушившихся несчастий. Но большинство предпочло дистанцироваться, словно боясь заразиться финансовой проказой, запятнать свою репутацию связью с человеком, которого преследовали неудачи. Их сочувствие тонуло в океане страха перед долгами и потерей социального статуса. Те, кто ещё вчера с удовольствием пользовался гостеприимством Кларксов, теперь избегали встреч с ними, словно чумы.
Гордыня, всегда отличавшая Мэтью, и гранитное упрямство не позволяли ему принять протянутую руку помощи. В его понимании это было равносильно публичному признанию собственного поражения, доказательством того, что Мэтью Кларк сломлен ударами судьбы. И он не мог позволить себе такую капитуляцию. Решив во что бы то ни стало самостоятельно выбраться из бездны, он намеревался продемонстрировать миру свою непреклонность и вернуть утраченное величие. И снова он обратился к картам, к той самой роковой игре, которая его и погубила. Эта пагубная страсть, змеёй обвившаяся вокруг его сердца, отравляла разум и влекла в пропасть. Он верил в удачу, коварную и переменчивую, убеждал себя, что она непременно вернётся к нему, стоит лишь проявить должное упорство. Он обманывал себя, цепляясь за эту иллюзорную надежду, как утопающий за соломинку в бушующем море.
Карты перестали быть приятным развлечением, способом скоротать время в компании приятелей за стаканчиком виски и сигарой. Теперь они стали единственным инструментом, той самой соломинкой, за которую он отчаянно цеплялся, пытаясь заработать на жизнь себе и своей любимой дочери. Но какой же жалкой и отвратительной была эта новая жизнь! Дни и ночи напролёт, проводя в прокуренных игорных домах в компании сомнительных личностей — шулеров, пьяниц и авантюристов, — Мэтью выигрывал жалкие гроши, которых едва хватало на самое необходимое: скудную еду, дешёвую одежду и койку в захудалой гостинице, кишащей клопами и пропитанной вечной сыростью. Его благородные черты осунулись, а некогда гордый взгляд потускнел, словно отражение солнца в грязной луже. Он проклинал судьбу, винил в неудачах всех и вся, кроме себя самого, но продолжал играть, с маниакальным упорством надеясь на внезапную удачу, на то, что фортуна наконец-то повернётся к нему лицом и одарит щедрым выигрышем. Алкоголь на короткое время притуплял боль и позволял забыть о нищете, но расплата за это мимолетное облегчение была мучительной.
Стыд, словно едкая кислота, разъедал Мэтью изнутри, заставляя его бежать из Натчеза. Он больше не мог выносить сочувствующие и насмешливые взгляды, не мог дышать воздухом города, где когда-то был уважаемым человеком, где его имя произносили с почтением. Он стал бродягой, скитающимся по пыльным дорогам, жалкой тенью самого себя. Они сели на видавший виды пароход, пропахший углём и дешёвым табаком, и отправились вниз по могучей Миссисипи, уносящей их всё дальше от прошлой жизни, от былого величия и достатка. Они постоянно переезжали, словно убегая от собственной тени и горьких воспоминаний. Каждый новый город, каждая новая пристань лишь на мгновение дарили иллюзию перемен, которая вскоре рассеивалась, оставляя после себя лишь разочарование и безысходность.
Мэтью практически всё время проводил в грязных салунах, где терпкий запах виски смешивался с запахом пота и отчаяния. Он проигрывал последние деньги в карты и отчаянно пытался хоть как-то поправить своё шаткое финансовое положение. В его глазах горел лихорадочный блеск, а руки дрожали от напряжения и бессонных ночей. Неухоженная седая борода придавала ему вид безумного пророка. А Эмили Эмили оставалось лишь безропотно следовать за отцом, терпеливо снося все тяготы нищенской жизни. Она видела, как блеск в глазах отца тускнеет с каждым проигрышем, как на его изборождённом морщинами лице застывает печать отчаяния. Она чувствовала его боль, его бессилие, его надвигающуюся беду. И в её юном сердце росла тревога за будущее — будущее, которое казалось ей всё более мрачным и неопределённым, как туман, окутывающий реку в предрассветный час. Её когда-то светлые глаза потускнели, а на щеках появился болезненный румянец. Она боялась за отца, боялась за себя, боялась того, что ждёт их впереди. Она молилась, чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился, но её молитвы оставались без ответа. Она понимала, что отец, ослеплённый своей одержимостью, не видит её страданий, не замечает, как она увядает день за днём. И эта беспомощность разрывала ей сердце, и она чувствовала, что её надежда, подобно соломинке, вот-вот сломается под тяжестью выпавших на их долю испытаний.
Со временем, после долгих мытарств, словно блужданий в лабиринте отчаяния, и безнадежных попыток вернуть прошлое, словно удержать ускользающий песок времени, Эмили Кларк, подобно сломанной птице, чьи крылья были подрезаны жестоким ветром судьбы, вынуждена была заново учиться летать, робко и неуверенно, с тяжелым сердцем, словно налитым свинцом, но с ясным пониманием беспощадной реальности, словно ледяной водой окатившей ее юные мечты. Она как-то приспособилась к кочевой жизни. Она привыкла к скрипу телег, ставшему ее постоянным спутником, к пыльным дорогам, ставшим ее ковром, и к переменчивым пейзажам, мелькавшим за окном, словно калейдоскоп воспоминаний. Однако она так и не смогла смириться с постоянной тенью, которую отбрасывали частые неудачи отца за карточным столом, словно темное облако, неотступно следовавшее за ними и омрачавшее их и без того скудное существование. Каждая проигранная партия, каждый проигрыш в карты, заставлял ее сердце сжиматься, как будто кто-то сдавил его ледяной рукой, отзывались эхом в ее душе, подобно погребальному звону, приводя к одному и тому же унизительному исходу: им приходилось, словно загнанным зверям, спасающимся от охотников, спешно собирать свои скромные, потертые пожитки, словно драгоценное сокровище, каждую ложку и потертое одеяло, и под покровом ночи, словно ворам, укравшим что-то ценное, покидать едва обжитые городки, где она начинала находить знакомых и друзей, спасаясь от гнева обманутых и разъяренных кредиторов, чьи лица искажались злобой, жаждущих вернуть свои деньги, словно голодные волки — добычу, разорвать их на куски.
Время, подобно безжалостному стражу, неумолимо отсчитывало дни в новой, чуждой ей реальности, пропитанной запахом дешёвого табака, въевшимся в её одежду, и пота, липнувшего к её коже в жаркие дни. И постепенно Эмили, движимая острой необходимостью выжить, словно маленький росток, пробивающийся сквозь асфальт и отчаянно стремящийся к свету, тоже стала зарабатывать на жизнь, чтобы облегчить бремя отца и хоть немного улучшить их положение. Она, девочка, которая ещё недавно купалась в роскоши, словно в лучах тёплого солнца, наслаждаясь безграничной свободой и беззаботностью, помогала готовить еду, нарезая овощи, словно драгоценные камни, превращая обычные продукты в произведение искусства, и тщательно мыла полы в скромных пансионах и захолустных гостиницах, где они останавливались на короткое время, словно перелётные птицы, не задерживающиеся на одном месте. Её нежные руки, привыкшие к шёлку дорогих платьев и бархату мягких кресел, теперь краснели и покрывались мозолями, как кора старого дерева, пережившего множество бурь, от постоянного контакта с жёсткой водой и грубой тканью половых тряпок, словно жизнь оставила на них свои неизгладимые следы. Конечно, эта жизнь, полная тяжёлого труда и постоянной неопределённости, словно бушующий шторм в открытом море, бросающий её из стороны в сторону, была бесконечно далека от той беззаботной и счастливой жизни, которую она когда-то вела в роскошном «Бель Эйр», полном услужливых слуг, бесшумно скользящих по комнатам, и дорогих украшений, сверкающих, как звёзды на ночном небе, отражаясь в её глазах, словно в зеркале. Она вспоминала шумные балы, на которых они кружились в танце, словно бабочки, пленённые музыкой, изысканные наряды, сшитые лучшими портными, подчёркивающие её юную красоту, уроки французского, звучавшие как нежная мелодия, ласкающая слух, и игру на фортепиано, чьи клавиши отзывались в её сердце, заставляя его биться чаще, — мир, который теперь казался лишь сном, затерянным в тумане прошлого, как будто его никогда и не было.
Однако работа позволяла Эмили держаться подальше от злачных мест, этих пропитанных табачным дымом и пороком притонов, где проигрывались судьбы, словно дешёвые монеты, разменивая человеческое достоинство, и лились реки виски, обжигающего горло, словно пламя, разжигающего страсти и безумие, а также от пользующихся дурной славой салунов с их вечными склоками и перестрелками, словно гром среди ясного неба, нарушающий тишину, в которых почти постоянно сидел её отец, пытаясь вернуть удачу, ускользнувшую от него, надеясь одним рискованным броском карт вернуть утраченное состояние, словно ухватить удачу за хвост, но каждый раз обжигаясь. Она видела, как азарт, словно ненасытный демон, постепенно поглощает его, словно зыбучие пески, затягивая все глубже и глубже, превращая в тень прежнего Мэтью Кларка, джентльмена, которого она когда-то боготворила, словно солнце, согревающее ее мир, освещающее ее жизнь. К тому же, что немаловажно, работа давала ей возможность избегать похотливых, оценивающих и неприятных взглядов, которые бросали на неё прилипчивые и беспринципные партнёры Мэтью по азартным играм, словно стервятники, кружащие над добычей в поисках слабины, словно она была не юной девушкой, а очередным объектом для торга и удовлетворения низменных желаний, словно кусок мяса на прилавке, потерявший свою ценность. Эти взгляды, словно липкие сети, наброшенные хищником, преследовали её, напоминая об опасности, подстерегавшей её в этом мире, где деньги значили всё, словно ключ от двери в рай, открывающий все возможности, но закрывающий глаза на мораль. Эмили крепко держалась за свою независимость, словно за спасательный круг в бушующем море, не желая тонуть в пучине отчаяния, и с презрением отвергала любые попытки посягнуть на её честь и достоинство, словно отгоняя назойливых мух, кружащих вокруг и досаждающих своим присутствием. В её глазах горел огонь, решимость выстоять и не позволить этим грязным лапкам коснуться её души, запятнав её чистоту, словно пламя свечи, не желающее гаснуть под порывом ветра и яростно сопротивляющееся. Она поклялась себе, что никогда не станет игрушкой в руках этих алчных и развратных людей, не позволит им использовать себя и сохранит свою честь, как драгоценность, как самое ценное, что у неё осталось, даже если ей придётся пройти через самые тяжёлые испытания, как сквозь огонь и воду, не сломавшись под давлением обстоятельств. В глубине души она хранила надежду, словно тлеющий уголёк под пеплом, согревающий ее в самые мрачные времена, что однажды ей удастся вырваться из этого порочного круга, словно птице из клетки, расправив крылья и взлетев высоко в небо, и построить новую жизнь, основанную на честности и упорном труде, а не на случайности и азате карточной игры, похожей на лотерею с непредсказуемым исходом, где можно выиграть все или потерять все.
Мэтью Кларка в Техас привела не жажда приключений и не поиски лучшей жизни, а Эмили, его дочь. Точнее, не она сама, а то неотразимое сочетание невинности и зарождающейся женственности, которое таилось в её красивом личике и точёной фигурке. Долгое время Мэтью видел в Эмили лишь свою маленькую девочку, но однажды, словно пелена спала с его глаз, он осознал: его дочь выросла. И эта внезапно расцветшая красота, которая с каждым днём становилась всё более пленительной, грозила им обоим серьёзными неприятностями. В маленьком городке, где все друг друга знают, это преображение Эмили стало притчей во языцех, предметом пристального и часто нездорового внимания.
Он уже несколько раз попадал в щекотливые ситуации из-за внимания, которое привлекала Эмили. Взгляды мужчин, которые раньше просто скользили по ней, теперь задерживались, оценивали, словно сканируя её с головы до ног. Комментарии, которые они слышали вслед, становились всё более наглыми и откровенными, порой даже граничащими с непристойностями. Мэтью чувствовал, как сжимаются его кулаки, как кровь приливает к лицу от гнева, когда он слышал шёпот за спиной Эмили, когда видел, как незнакомцы нарочито замедляют шаг, проходя мимо них на улице, словно хищники, изучающие свою добычу. С каждым разом выпутываться становилось всё сложнее, разговоры приобретали всё более настойчивый и недвусмысленный характер. Одно приглашение на танец переросло в настойчивое преследование, назойливые звонки и даже визиты на дом. Другой «случайный» прохожий предложил Эмили подвезти её, несмотря на её отказ, настаивая и проявляя навязчивость, от которой у Мэтью холодело внутри. Мэтью чувствовал, как вокруг его дочери сгущается невидимая опасность, словно паутина, сотканная из похотливых взглядов и грязных мыслей, и его отцовское сердце сжималось от страха. Он видел в глазах этих мужчин не просто восхищение, а что-то хищное, голодное, словно они видели перед собой не юную девушку, а кусок мяса. Он боялся, что однажды эта невидимая грань будет перейдена, что кто-то осмелится на большее, и он не успеет её защитить, что весь его гнев, вся его решимость окажутся бессильными перед напором чужой похоти.
Долгие бессонные ночи он провёл в раздумьях, перебирая возможные решения, словно заключённый, ищущий лазейку в своей камере. Он запирал двери на все замки, устанавливал сигнализацию, учил Эмили самообороне, показывая ей, как правильно держать кулак и бить по болевым точкам, но понимал, что это лишь временные меры, как пластырь на смертельной ране. Он рассматривал возможность уехать в другой город, сменить имя, начать новую жизнь под вымышленными документами, но знал, что рано или поздно это повторится, что красота Эмили будет преследовать их, словно проклятие. Он понимал, что ситуация требует радикальных мер, что нужно вырвать Эмили из этой среды, где она становится всё более уязвимой, словно хрупкий цветок в бурю. И наконец, после мучительных колебаний, после бессонных часов, полных страха и отчаяния, ему в голову пришла идея, которая, хотя и ранила его гордость, казалась единственным возможным выходом, последней соломинкой, за которую он мог ухватиться. Он чувствовал себя слабым, признавая, что не может защитить свою дочь самостоятельно, что он потерпел неудачу как отец, но безопасность Эмили была превыше всего, важнее его гордости, важнее его самолюбия. Он был готов на всё, лишь бы уберечь её от надвигающейся беды.
Ради безопасности Эмили он отбросил все сомнения, как сбрасывают старую, изношенную одежду, и написал письмо единственному оставшемуся в живых родственнику — троюродному брату Роману Агилару. Роман всегда был добрым и отзывчивым парнем, живым и энергичным, и в детстве они были не разлей вода, неразлучны, как две половинки одного яблока. Вместе они лазали по деревьям, строили шалаши в лесу, делились секретами и мечтами под звёздным небом. Однако около сорока лет назад Роман вместе с отцом покинул родные края и переехал в Техас, обосновавшись в колонии Стивена Остина, привлечённый возможностями, которые сулила новая земля. С тех пор их пути разошлись, и общение ограничивалось редкими официальными письмами, короткими и сухими, как осенние листья. Мэтью помнил Романа лишь по смутным воспоминаниям: его широкую улыбку, звонкий смех, готовность всегда прийти на помощь, крепкое плечо, на которое всегда можно было опереться. Но, возможно, надеялся Мэтью, Роман, вспомнив былые годы, почувствует свой долг перед семьёй, вспомнит, что кровь не водица, и поможет им с Эмили выбраться из этой сложной ситуации, станет их щитом и защитой. Это была его последняя надежда, хрупкая, как бабочка, но жизненно важная. Он надеялся, что Роман сможет предложить им кров и защиту вдали от опасностей, подстерегавших Эмили в их родном городе, что среди бескрайних техасских просторов они смогут найти убежище. Он представлял себе Техас как дикий, но безопасный край, где Эмили сможет спрятаться, словно в неприступной крепости, пока не повзрослеет достаточно, чтобы самой решать свою судьбу, самой выбирать, кому отдать своё сердце. В глубине души Мэтью теплилась слабая надежда, что вдали от порочного влияния города, вдали от грязных взглядов и похотливых шепотков Эмили сможет найти себе достойного мужа, крепкого и надёжного, как техасский дуб, который будет любить и оберегать её так, как не смог бы сделать он сам, и что он, Мэтью, наконец-то сможет спокойно спать по ночам, зная, что его дочь в безопасности.
Мэтью написал письмо своему брату Роману Агилару, в котором с отчаянной мольбой просил о помощи. Слова, выведенные дрожащей рукой, были пропитаны неподдельным страхом и безысходностью. Финансовые проблемы, словно стая голодных волков, неумолимо окружали его со всех сторон. Долги, которые раньше казались далёкой и туманной угрозой, теперь сжимали горло холодной, безжалостной удавкой, лишая воздуха, надежды и возможности спокойно вздохнуть. Будущее казалось не просто неопределённым, а пугающей, непроглядной бездной, готовой поглотить их без остатка. В этом хаосе отчаяния единственным лучом света, слабой, но упрямой искрой, оставался Роман, успешный и состоятельный владелец процветающей плантации в самом сердце Техаса.
Отец и дочь, измученные тягостными тревогами Мэтью и маленькая, но удивительно проницательная Эмили, жили в мучительном, изматывающем ожидании ответа. Каждый день тянулся бесконечно долго, как вечность, наполненный гнетущей тревогой, разъедающей душу, подобно неумолимой ржавчине, и едва теплившейся надеждой, хрупкой и уязвимой, как слабая свеча на ветру, готовая погаснуть от любого дуновения.
Они лихорадочно перебирали в голове все возможные варианты решения проблем, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть какой-то выход из этой, казалось бы, безвыходной ситуации, подобно двум мышкам, попавшим в хитроумную мышеловку. Они обсуждали продажу старого, обветшалого дома, который помнил ещё их счастливые времена, наполненные смехом и беззаботным весельем, дома, ставшего свидетелем их любви и семейного тепла. Они рассматривали возможность подработки, любой, даже самой изнурительной и низкооплачиваемой, лишь бы она приносила хоть немного денег, чтобы хоть немного облегчить гнетущее бремя долгов. Даже временный отъезд Эмили к бабушке, в тихую деревушку за сотни километров, обсуждался как возможный, хоть и болезненный вариант, чтобы хоть немного облегчить финансовое бремя.
Боясь самого худшего исхода событий — полного разорения, потери всего, что им дорого, всего, что было нажито с таким трудом, потом и кровью, — они всё же цеплялись за слабую надежду на помощь Романа, как утопающий хватается за соломинку, понимая её хрупкость и ненадёжность, но не имея другого выбора, другого шанса на спасение. Эта мысль, хоть и слабая, уязвимая, но столь необходимая, не давала им окончательно утонуть в пучине отчаяния, не позволяла тьме поглотить их души.
И вот, наконец, в тот долгожданный день, когда казалось, что надежда вот-вот угаснет окончательно и мрак поглотит их полностью, оставив лишь пустоту и разочарование, пришло письмо из далёкого Техаса. Конверт, толстый и плотный, словно наполненный не только словами, но и самой сутью надежды, пахнущий незнакомыми травами, свободой и щедрым техасским солнцем, словно сам по себе вселял оптимизм, разгоняя сгустившиеся тучи сомнений и тревог.
Внутри, на дорогой плотной бумаге кремового оттенка, чётким и твёрдым почерком Роман Агилар заверял, что сделает всё возможное, чтобы помочь Эмили и Мэтью, что их благополучие — его первостепенная задача, его нерушимая цель. Его слова были наполнены искренней заботой, ощутимой даже на огромном расстоянии, и непоколебимой готовностью прийти на помощь, жертвуя своим временем, своим комфортом, всем, что потребуется, чтобы вытащить брата и племянницу из этой ямы отчаяния. Эта долгожданная весть, словно целебный бальзам, разлилась по израненным душам Мэтью и Эмили, залечивая старые раны, нанесённые жизненными невзгодами, и вселяя уверенность в завтрашнем дне, уверенность в том, что они не одиноки в своей борьбе, что есть кто-то, кто готов протянуть им руку помощи.
Мэтью, обессиленный долгой и изнурительной борьбой с невзгодами, измученный безысходностью, чувствуя себя измотанным и опустошённым, прижал свою любимую дочь к груди и заплакал. Это были слёзы облегчения, слёзы глубокой благодарности, слёзы человека, который наконец-то увидел свет в конце тёмного туннеля, долгожданный проблеск надежды, зарождающейся, робкой надежды на лучшую жизнь, на спокойствие и благополучие, на возможность просто жить, не боясь каждого нового дня.
Не теряя ни минуты, сразу после прочтения и многократного перечитывания письма, словно пытаясь убедиться в его реальности, словно боясь, что это всего лишь прекрасный сон, который вот-вот рассеется, оставив их в ещё большей пустоте и отчаянии, они начали собирать вещи для долгого путешествия в Сан-Фелипе, небольшой тихий городок в штате Техас. Это место, откуда, как говорится, рукой подать до «Кипарисовых вод» — так поэтично и многообещающе называлась плантация, принадлежавшая Роману Агилару, место, где, как они надеялись, их ждала новая жизнь, новая надежда, новая возможность начать всё с чистого листа.
Они отправились в путь на стареньком, но ещё крепком автомобиле, который был для них больше, чем просто средством передвижения, — он был символом их прежней жизни, свидетелем их радостей и горестей, верным спутником во всех их приключениях и злоключениях. Они были полны решимости и смутной, но такой необходимой надежды на новую жизнь, которая, как они верили, ждала их вдали от прежних бед и разочарований, от назойливых кредиторов, постоянно напоминавших о долгах, и тягостных воспоминаний, преследовавших их повсюду, словно навязчивые кошмары.
Предвкушение встречи с Романом, которого Эмили знала только по старым выцветшим фотографиям в пожелтевшем альбоме, и знакомства с его хозяйством, с огромными полями, простирающимися до самого горизонта, и густыми величественными кипарисовыми рощами, уходящими вершинами в самое небо, наполняло их сердца волнением и надеждой, как весеннее солнце наполняет всё вокруг жизнью и теплом. Однако тревога перед неизвестностью, словно тень, неотступно преследовала их, напоминая о возможных трудностях и испытаниях, которые могли подстерегать их впереди, о том, что жизнь не всегда бывает лёгкой и безоблачной.
Впереди их ждала долгая дорога, полная вопросов без ответов и, возможно, новых испытаний, но теперь они ехали не в одиночестве и отчаянии, а с верой в поддержку близкого человека, с надеждой на то, что Роман станет их опорой, их защитой и поможет обрести покой и процветание в этом новом, неизведанном мире, в краю кипарисных вод, где, как они верили, их ждёт светлое будущее, полное возможностей и счастья. Они ехали навстречу новой жизни, с верой в лучшее и надеждой, что все трудности останутся позади.
Путешествие Кларков в Сан-Фелипе было отнюдь не бысрым. Их старый, потрёпанный в боях фургон, запряжённый тощей кобылой по кличке Белла, полз по бескрайним просторам Техаса. Они проезжали по выжженным солнцем прериям, где осмеливались появляться только колючие кусты и пугливые койоты, и по пыльным грунтовым дорогам, поднимавшим клубы красноватой пыли, которая покрывала лица и одежду. В каждом крошечном, богом забытом городке, где жизнь текла медленно и тягуче, как патока, Мэтью находил повод задержаться. Повод, который он называл «возможностью заработать», — надуманное оправдание, скрывавшее его пристрастие к азартным играм и отвращение к настоящей работе. Конечно, эта «возможность» всегда была связана с картами — единственным ремеслом, которым он владел и в котором, по его собственному признанию, не преуспевал.
Отцу Эмили никогда особо не везло за карточным столом; удача редко обращала на него внимание, предпочитая обходить стороной его рискованные блефы и плохо просчитанные ходы. Но теперь, казалось, фортуна окончательно отвернулась от него, словно наказывая за все прошлые грехи и легкомысленные поступки, за потерянные фермы и растраченное наследство. На этот раз судьба сыграла с ним особенно злую шутку в этом безымянном, ничем не примечательном городке на техасском берегу реки Сабин, затерянном среди бескрайних хлопковых полей, колышущихся на ветру, словно белое море, и дремотных болот, где воздух был тяжёлым от влажности и жужжания комаров.
Мэтью снял убогую комнату в полуразрушенном пансионе под названием «Уютный уголок», где пахло сыростью, плесенью и дешёвым табаком, которым курил владелец, ворчливый старый немец по имени Ганс. Именно здесь, в этой затхлой лачуге, Эмили сейчас сидела, безучастно глядя в окно на унылый пейзаж: покосившийся забор, старую повозку, заросшую сорняками, и одинокого ворона, каркающего на ветвях старого дуба. Он договорился с хозяйкой, миссис Грант, женщиной с суровым взглядом и добрым сердцем, скрытым за множеством морщин и грубоватым поведением, что в обмен на комнату и питание Эмили будет мыть полы, помогать ей готовить простые блюда, такие как кукурузная каша и бобы, и выполнять другие работы по дому, например, носить воду из колодца и стирать бельё в кадке. Это было унизительно для девушки, воспитанной в лучших традициях южной аристократии, но у них не было другого выбора. Кларки были на грани и цеплялись за любую возможность выжить.
Не успели они поселиться в пансионе, как Мэтью Кларк, не теряя времени, сразу же направился в захудалый салун через дорогу, метко названный «Одинокая звезда». Этот салун с его скрипучей дверью, обитой потертой кожей, тусклым светом керосиновых ламп, отбрасывающих мерцающие тени, и запахом дешевого виски, пота и застарелой мочи был сердцем деревни. Это было место сбора ковбоев, фермеров и усталых путников, которые хотели выпить огненной воды, поиграть в карты, обменяться новостями и провести долгий вечер под звуки фальшиво играющего пианино и шумного смеха. Как всегда, Мэтью не терпелось попытать счастья в картах, и на этот раз он возлагал особые надежды на выигрыш. У него был только один план: сорвать джекпот, выиграть достаточно крупную сумму, чтобы вытащить их с Эмили из этой передряги и вернуть им хоть какое-то подобие прежнего благополучия.
В первую ночь ему необычайно повезло. Карты сами падали ему в руки, как по волшебству; он выигрывал партию за партией, складывая стопки смятых банкнот и блестящих серебряных монет. Удача улыбалась ему, обнажая пожелтевшие зубы, и он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Воодушевлённый этим успехом, он решил остаться в этой деревне ещё на один день и снова испытать судьбу, по-видимому, забыв о том, что удача непостоянна и ей нельзя слепо доверять.
В тот роковой вечер, два месяца назад, удача отвернулась от Мэттью Кларка. Она отвернулась от него в последний раз в его жизни, оставив его наедине с его пороками и необдуманными решениями, с его жадностью и неспособностью вовремя остановиться. Он проиграл все свои деньги, до последней монеты, включая то, что выиграл накануне вечером, и напился до беспамятства, пытаясь утопить свою горечь в дешёвом виски. В приступе отчаяния, подпитываемого алкоголем и гневом, он обвинил своего удачливого соперника, коренастого краснолицего фермера с хитрыми глазами, в мошенничестве, во всех смертных грехах и в использовании краплёных карт. Обмениваясь оскорблениями и угрозами, пьяные соперники, чьи нервы были на пределе, выхватили из кобур револьверы, сталь которых сверкнула в тусклом свете лампы. В зале воцарилась напряжённая и зловещая тишина, нарушаемая лишь щелчками взводимых курков и тяжёлым дыханием присутствующих. Раздались выстрелы, эхом разнёсшиеся по округе, нарушившие ночную тишину и разбудившие собак в соседних домах. Через секунду Мэтью лежал на грязном полу в луже собственной крови, смешанной с пролитым виски и окурками, истекая кровью и кашляя ею вместе со стонами, а над ним нависала тень смерти, неумолимая и беспощадная. Его карточная игра закончилась раз и навсегда, а вместе с ней и его никчёмная жизнь.
Эмили встала с кровати, сбросив одеяло, которое стало лишним в душной комнате, пропахшей пылью и увядающими воспоминаниями. Ткань беззвучно скользнула на пол, словно сбрасывая бремя сна, но не принося облегчения. Каждый шорох, каждый скрип расшатанной половицы под босыми ногами — всё казалось нарочито громким в гнетущей тишине дома, словно звуки пытались вырваться из плена забвения. Она привыкла к этой тишине, но сегодня она давила особенно сильно, словно весь мир замер, затаив дыхание в ожидании чего-то неизбежного, словно перед бурей. Эмили нервно расхаживала по обшарпанному паркету, испещренному сетью потертостей и трещин — отражением тех лет, что он повидал, и той боли, которую он, казалось, впитал в себя, словно живой свидетель ушедшей эпохи. Каждый шаг сопровождался тихим скрипом, словно вторя ее собственному смятению, ее внутреннему хаосу, в котором смешались любовь, горечь, стыд и отчаяние — сложная симфония чувств, разрывающая ее изнутри.
Она любила отца, горевала по нему — глубина этой любви была безгранична, как и океан тоски, захлестнувший ее душу, бездонный и неумолимый. Она помнила его сильным, жизнерадостным, любящим, помнила его смех, наполнявший дом теплом, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. Но эта память, как старая фотография, выцветала под натиском настоящего, под тяжестью той реальности, в которой ее отец превратился в тень самого себя, в угасший уголек былого пламени. И, несмотря на все это, на святую память и непоколебимую любовь, она упорно гнала от себя разъедающую мысль о том, что более сильный мужчина, мужчина с большим запасом внутренней прочности, смог бы достойно пережить смерть жены и не опустился бы до той жалкой, сломленной фигуры, в которую превратился Мэтью, до жалкой пародии на прежнего отца.
Мужчина с более сильным характером никогда бы не позволил горю так искалечить себя, не позволил бы отчаянию парализовать волю и разум, не превратился бы в живой труп, бродящий по дому. Он продолжал бы жить ради дочери, ради памяти о любимой женщине, находил бы в этом силы двигаться дальше, видел бы в этом стимул к жизни. Всякий раз, когда Эмили приходила в голову эта мысль, ей становилось невыносимо стыдно за отца — за его слабость, за его безволие, за ту пропасть, которая выросла между ними за последние годы, словно непроходимая стена, воздвигнутая горем. Но к этому стыду примешивалось горькое раздражение, жгучая обида, словно яд, медленно отравляющий ее душу. Мэтью замкнулся в своём горе, возвёл вокруг себя непробиваемую стену отчаяния, отгородившись от дочери, словно она была не живым человеком, нуждающимся в поддержке, а призраком прошлого, напоминающим о его утрате, словно она была живым укором. Он видел в ней скорее напоминание о боли, чем повод для надежды. Если бы он лучше заботился о ней, если бы не был поглощён только собственной болью, если бы хоть раз попытался увидеть её страх и одиночество, то сейчас она не осталась бы совсем одна, без средств к существованию, словно вырванное с корнем растение, брошенное на каменистую почву, и не зависела бы от совершенно чужих, практически незнакомых людей, от их милости и сочувствия, которые она принимала с унизительной благодарностью, словно подаяние. Она чувствовала себя паразитом, живущим за чужой счёт.
Эмили вдруг стало невыносимо грустно, она так остро ощутила собственное одиночество и бессилие, что закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Слезы текли сквозь пальцы, обжигая кожу горячими каплями отчаяния, словно кислота. Они были безмолвным криком, мольбой о помощи, которую никто не слышал, эхом, растворяющимся в тишине дома. Что делать? Куда идти? В этом старом доме, наполненном призраками прошлого, она чувствовала себя пленницей, запертой в лабиринте собственных страхов, из которого не было выхода. Сразу после смерти отца она дрожащими от волнения руками написала своему единственному родственнику, Роману Агилару, дяде по материнской линии, которого она видела лишь пару раз в детстве и смутно помнила его лицо и добрую улыбку, словно луч света в тёмном царстве. В письме она сообщала о внезапной смерти Мэтью, о своём бедственном положении, о полной нищете, в которой они оказались, и робко просила о помощи, надеясь, что кровные узы окажутся сильнее расстояния и времени, словно молясь.
С тех пор прошло несколько долгих, мучительных недель, полных надежд и разочарований, словно бесконечная череда взлётов и падений. Каждое утро она просыпалась с робкой надеждой, каждое утро бежала к почтовому ящику в надежде увидеть долгожданный ответ, словно одержимая. Но реальность была жестока и неумолима, как безжалостный палач. Она до сих пор не получила ответа. Неужели дядя Роман передумал помогать им? Возможно, он не захотел связывать себя с проблемной племянницей, ставшей обузой, с девушкой, обременённой прошлым и безрадостным будущим? Неужели она действительно осталась совсем одна в этом жестоком, безразличном мире, где никто не протянет ей руку помощи, где каждый сам за себя? Неужели у неё ничего не осталось, кроме старой одежды, которая сейчас на ней, пары пожелтевших фотографий и болезненных воспоминаний о прошлом, которые она не может ни забыть, ни изменить, словно проклятие? Что же с ней будет дальше? Какие испытания уготованы ей судьбой? Как выжить в этом хаосе неопределённости, в этом мире, который внезапно стал таким чужим и враждебным, словно она попала на другую планету? Как найти в себе силы двигаться дальше, когда кажется, что все двери закрыты и надежда умерла? Эти вопросы роились в ее голове, как потревоженный улей, жаля ее сомнениями и страхом, словно ядовитые пчелы. Она чувствовала себя маленькой лодкой в бушующем океане, без руля и ветрил, обреченной на гибель. Но где-то глубоко внутри, под слоем отчаяния, всё ещё теплился огонёк надежды — слабый, но упрямый, и именно он заставлял её дышать, заставлял её продолжать ждать, словно последняя искра в кромешной тьме.