В понедельник утром Пасадена выглядела как открытка, которую забыли отправить. Солнце только-только поднялось над горами Сан-Габриэль, пальмы отбрасывали длинные тени на бульвар Колорадо, а воздух был прозрачным и чуть сладковатым — не то от цветущих апельсиновых деревьев, не то от выхлопов моего «Форда». Я ехал на работу с твёрдым намерением держать свою маленькую особенность под контролем. Никаких экспериментов в офисе. Никакой прослушки чужих мыслей. Просто актуарные таблицы, просто цифры, просто обычный понедельник.
Получалось, надо сказать, не очень.
Выходные не прошли даром. За два дня тренировок в пустой квартире я научился худо-бедно приглушать фоновый шум — тот самый белый гул чужих сознаний, который поначалу казался мне радиопомехами. Теперь, когда я шёл по улице или сидел в офисе, он не давил на мозг так сильно. Я мог сосредоточиться, мог даже почти забыть о нём. Почти.
Но были моменты, когда чужая мысль пробивалась сквозь фильтры, как сигнал тревоги сквозь музыку в ночном эфире. Короткая, яркая, неожиданная.
...ненавижу понедельники...
Я скосил глаза на водителя в соседнем ряду — мужчина в шляпе, за рулём «Шевроле». Его губы были плотно сжаты. Он не пел, не разговаривал, не шевелил губами. Но я слышал.
...ещё пять дней до пятницы, пять дней этого дерьма, а потом напьюсь...
Я вздохнул и прибавил громкость радио. Джаз, кажется, Телониус Монк. Ритмичные, рваные ноты фортепиано немного перебивали чужие сигналы. Я заметил, что музыка помогает — не глушит полностью, но хотя бы отвлекает — надо будет запомнить этот приём.
В офис я вошёл ровно в восемь сорок пять, за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Привычка, оставшаяся от прежнего Генри — или, может, моя собственная, из прошлой жизни, где опоздания карались выговором от начальства. Мортимер ещё не приехал. Миссис Армстронг уже была на месте — она сидела за своей конторкой с таким видом, будто ночевала там, ни разу не сомкнув глаз и ни на секунду не ослабив бдительности.
— Доброе утро, миссис Армстронг, — сказал я, проходя мимо.
— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз от бумаг.
...кофе опять холодный, Дороти вечно выключает подогрев, придётся идти жаловаться Фрэнку из техобслуживания...
Я проглотил усмешку и прошёл к своему столу. Значит, её мысли о холодном кофе — не обо мне — уже легче. В прошлый четверг и пятницу мне казалось, что она думает исключительно о том, как бы меня уволить, утопить в кофейном автомате или скормить степлеру. Но нет — у миссис Армстронг была своя жизнь, свои маленькие трагедии, и я в них занимал почётное место где-то между мебелью и канцелярскими принадлежностями.
Я сел, включил настольную лампу, разложил бумаги. Утро катилось по привычной колее. Актуарные таблицы по страхованию жилья в Пасадене за второй квартал. Расчёты, сверки, поправки. Цифры плыли перед глазами, и на какое-то время я даже забыл о том, что со мной происходит. Просто работа, просто рутина, просто винтик в большой машине «Pacific Mutual Life», который делает свою работу и не задаёт вопросов.
До десяти утра всё шло хорошо.
А потом я услышал Мортимера.
Он сидел в своём закутке за стеклянной перегородкой, листал какой-то отчёт и говорил по телефону. Я бы не обратил внимания — начальники вечно говорят по телефону, на то они и начальники, — но его мысль пробилась сквозь мои фильтры с такой силой, что я чуть не выронил ручку.
...проклятые бюрократы из Сан-Франциско, если они опять урежут бюджет на четвёртый квартал, я лично поеду туда и воткну этот отчёт им в задницу, вместе с папкой и стальной скрепкой...
Я поднял голову. Мортимер говорил в трубку:
— Да, сэр, я полностью разделяю вашу озабоченность. Разумеется, мы подготовим все необходимые документы в кратчайшие сроки.
Его голос был ровным, почти подобострастным. Но то, что творилось у него в голове, больше напоминало сцену из фильма ужасов с элементами скотоложества и канцелярскими принадлежностями. Я моргнул, отвёл глаза, попытался вернуться к таблицам.
И снова — чужая мысль. Ещё одна — с другой стороны офиса.
...платят копейки, как собакам, а требуют как с директоров банка, будь оно всё проклято, вот бы уволиться и уехать во Флориду...
Это Дороти из бухгалтерии. Я узнал её сигнал — за прошлую неделю я научился различать людей по «почерку» их мыслей. У Дороти мысли были вязкие, как сироп, с оттенком хронической усталости. У миссис Армстронг — острые, колючие, быстрые. У Мортимера — густые, полные подавленной агрессии.
...интересно, у нового клерка из отдела страхования жизни жена симпатичная или так себе, надо бы глянуть на фотокарточку, которую он на стол поставил...
Я не знал, кто это. Какой-то парень из соседнего отдела. Его сигнал был тусклым, едва различимым — он, видимо, сидел дальше всех от меня.
Я потёр виски. В субботу мне казалось, что я контролирую ситуацию. В воскресенье — что у меня почти получается. Сейчас, в офисе, где вокруг было два десятка человек с гудящими, жужжащими, вибрирующими мозгами, я чувствовал себя дирижёром оркестра, который забыл партитуру.
Надо было брать ещё один больничный.
Но я не взял. И к обеду случилось то, к чему я был совершенно не готов.
───
В двенадцать я вышел из офиса и направился в закусочную «У Фрэнка». Это была моя маленькая традиция, унаследованная от прежнего Генри: по понедельникам он всегда завтракал вне офиса. Точнее, обедал. Или делал вид, что завтракает, когда на самом деле уже обед. Неважно, важно то, что в закусочной я оказался именно в понедельник, именно в полдень, и именно там всё полетело к чёртовой матери.
Я вошёл, звякнул колокольчик над дверью, и меня накрыло волной.
В прямом смысле — волной. Как будто я нырнул в бассейн с чужими мыслями, и они сомкнулись над головой. В офисе я сидел на одном месте, люди вокруг были одни и те же, их сигналы стали привычными. Здесь же была толпа — десять, пятнадцать, двадцать незнакомых сознаний, и все они вещали одновременно, на разных частотах, с разной громкостью.
...добавить бекона в омлет, Марта говорила меньше жирного, но к чёрту Марту...
...опаздываю на пятнадцать минут, старый козёл опять будет орать, надо было сказать что автобус сломался...
...волосы как золото, господи, посмотри на эти руки, она берёт кофейник, я сейчас умру...
...опять этот тип из угловой кабинки пялится, симпатичный вообще-то, но жуткий...
...котлета подгорает, чёрт, перевернуть, где лопатка...
Я замер на входе, вцепившись в дверную ручку. Перед глазами плыло. Звуки реального мира — звон посуды, гул голосов, шипение плиты — смешивались с внутренним хором, и я на секунду перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они.
Это было похоже на плохой трип. Я никогда не принимал ЛСД — ни в этой жизни, ни в прошлой, — но читал достаточно, чтобы представить: границы личности размываются, ты перестаёшь быть собой, ты становишься всеми сразу, и это сводит с ума.
Я глубоко вдохнул. Задержал дыхание.
Выдохнул.
Так. Соберись. Ты Алексей, тридцать четыре года, айтишник из 2025-го, и ты сейчас в теле американского клерка, который слышит мысли. Это не шизофрения. Это... какая-то другая хрень. Но ты справишься. Ты же справлялся с налоговой в две тысячи двадцатом, хотя у начальства были серые операции? Справишься и здесь.
Я отпустил ручку, выпрямился и прошёл к свободной кабинке. Сел, положил руки на стол, закрыл глаза на пару секунд. В голове постепенно прояснялось. Я снова настроил фильтры, приглушил громкость, отделил чужие сигналы от своих мыслей. Получалось с каждым разом всё лучше. Кажется, эта способность тренируется, как мышца.
Ко мне подошла официантка. Молодая, светлые волосы, усталые глаза. Та самая, которую парень из угловой кабинки провожал мыслями. Я заказал кофе и сэндвич с тунцом. Она кивнула, черкнула в блокноте и ушла.
...устала как собака, ещё шесть часов, потом домой, снять туфли, включить телевизор...
Я усмехнулся — люди везде одинаковы. В 1967-м, в 2025-м, в Калифорнии, в Новосибирске. Работа, усталость, телевизор. Меняются декорации, но не сценарий.
Я сделал глоток кофе. И в этот момент что-то изменилось.
Сперва я не понял, что именно. Просто фоновая музыка в голове — этот привычный гул чужих сознаний — вдруг стихла. Не приглушилась, как когда я сам выкручивал ручку громкости, а именно стихла. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.
В закусочной наступила тишина.
Не снаружи — снаружи по-прежнему звенела посуда, гудели лампы, Фрэнк у плиты ругался на подгоревшую котлету. Тишина была внутри. Там, где только что звучал многоголосый хор, теперь была пустота.
Я поднял голову и увидел их.
Двое — мужчины в серых костюмах, белые рубашки, узкие галстуки, шляпы низко надвинуты на лоб. Лица — стёртые, никакие, как будто их рисовали под копирку и забыли добавить деталей. Один стоял у входа, загораживая дверь. Второй медленно шёл между столиками, не глядя по сторонам, но каким-то образом видя всё.
Я потянулся к ним своим новым чувством — и наткнулся на стену.
Нет, не стену — пустоту. Радиоэфир на их частоте был забит белым шумом, шипением. Как старый телевизор, когда заканчивается вещание и остаётся только рябь на экране.
...шшшш... квадрат семь-четыре, объект визуально подтверждён... шшшш... мужчина, лет двадцать пять, соответствует описанию... шшшш...
Обрывки, цифры, кодовые фразы и этот звук — не мысль, не голос, а что-то механическое, как будто у них в головах работала аппаратура.
Я медленно отставил чашку. Сердце бухало где-то в горле, но внешне я оставался спокоен. Спасибо годам работы в режиме аврала и дедлайнов. Когда у тебя на плечах полусдохший сервер, а заказчик орёт в трубку, ты учишься не показывать панику.
Тот, что проходил между столиками, остановился. Он смотрел в окно, на парковку, где стоял мой «Форд». Но я чувствовал — чувствовал без всякой телепатии, простым животным чутьём, — что его внимание приковано ко мне.
— Мистер Маллой?
Голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Тот, что стоял у входа, сделал шаг вперёд.
— Мистер Маллой, — повторил он. — Федеральное бюро расследований. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.
ФБР. Я чуть не рассмеялся. Даже не ЦРУ, не какая-нибудь сверхсекретная контора с аббревиатурой из пяти букв, а просто ФБР. Обычные федералы. Я, конечно, в прошлой жизни читал про МК-Ультра и про то, как спецслужбы охотились за экстрасенсами, но одно дело читать в интернете в 2025 году, и совсем другое — сидеть в закусочной в 1967-м и видеть, как эти парни идут к твоему столику.
Я лихорадочно соображал. Как они меня нашли? В пятницу я обратился в клинику на Эль-Молино с головными болями. Идиот. В субботу и воскресенье сидел дома и тренировался читать соседей. Сегодня понедельник. От клиники до ФБР — три дня. Быстро работают, сволочи. Значит, у них уже есть система: протоколы, списки подозрительных обращений. Может, врачи обязаны сообщать о пациентах с внезапными неврологическими симптомами. Может, моя фамилия засветилась в каком-нибудь реестре, и алгоритм — или клерк, вроде меня самого, — поставил галочку напротив графы «потенциальный пси-актив».
Теперь я знал точно: я не первый такой — они делали это раньше, у них есть опыт.
Я положил на стол доллар и поднялся. Медленно. Без резких движений.
— Прошу прощения, джентльмены, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно в туалет.
Я знал, что там есть чёрный ход. Не спрашивайте откуда — может, рефлекс прежнего Генри, может, просто видел однажды. План здания, пожарный выход, переулок за закусочной. Я двинулся в сторону служебной двери, и в этот момент агент у входа сделал шаг, чтобы меня перехватить.
— Стоять! — рявкнул он.
Я не остановился. Я побежал.
Толкнул дверь с табличкой «Только для персонала», влетел в коридор, по пути опрокинув стопку пустых ящиков из-под пива, и вывалился через чёрный ход в переулок. Сзади хлопнула входная дверь закусочной — кто-то из агентов выскочил наружу.
Воздух в переулке пах помойкой и прогорклым маслом. Я бежал, не оглядываясь, и лёгкие начали гореть уже через полквартала. Спасибо сидячей работе и полному отсутствию физической активности. В прошлой жизни я хотя бы в спортзал иногда ходил — в этой, видимо, прежний Генри считал спорт излишеством.
Сзади раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные. Агент бежал быстрее меня.
И тогда это случилось.
То, что не получалось у меня в субботу с миссис Гринберг. То, что я безуспешно пытался сделать два дня. То, что казалось мне невозможным в трезвом состоянии и при полном контроле.
Я обернулся.
Агент был в десяти метрах позади. Он выставил руку вперёд, его рот открывался для следующего окрика. Наши глаза встретились.
И я ударил.
Не кулаком. Не голосом. Не физически. Я ударил туда, в эту пустоту, забитую белым шумом и обрывками кода. Я собрал весь свой страх, всю панику, всю энергию, которая кипела во мне последние четыре дня, и вложил в одну простую команду.
... Ты ничего не видел. Ты уходишь. Прямо сейчас. ...
Я не думал о том, как это работает. Я не думал о том, правильно ли формулирую. Это было инстинктивно. Как дышать. Как моргать. Как кричать, когда больно.
Агент замер.
Его рука безвольно упала. Лицо обмякло, как будто кто-то выключил свет внутри его черепной коробки. Из носа тонкой струйкой потекла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете переулка. Он развернулся и медленно, негнущейся походкой, пошёл обратно.
Я не стал ждать. Переулок вывел меня на бульвар Колорадо, я смешался с толпой прохожих и через минуту уже сидел в своём «Форде». Руки дрожали так, что я трижды промахнулся ключом мимо зажигания.
Двигатель завёлся с третьего раза.
Я вырулил с парковки и направился не домой — дома меня будут ждать уже через час, — а к шоссе. Мне нужно было место, где можно спрятаться. Место, где людей мало, а фонового шума много. Каньоны. Хиппи. Те, о ком я читал в местных газетах — «Дети Солнца», «коммуна в Топанге», все эти ребята, которые сидят на кислоте и слушают Битлз задом наперёд. Если верить слухам, их там целые поселения. И плевать они хотели на федералов.
Я выехал на шоссе и утопил педаль газа.
Где-то позади остался переулок с агентом, который сейчас приходил в себя и не понимал, почему у него идёт кровь из носа. Где-то позади осталась закусочная «У Фрэнка» с моим недоеденным сэндвичем. Где-то позади осталась моя старая жизнь — вернее, жизнь Генри Маллоя, клерка страховой компании, тихого винтика в большой машине.
А где-то впереди был Лос-Анджелес, Тихий океан и полная неизвестность.
Я включил радио. Поймал волну джаза.
Колтрейн играл «A Love Supreme» — длинную, завораживающую композицию, которая звучала как гимн чему-то непостижимому. Я прибавил громкость, чтобы заглушить шум в голове, и подумал, что теперь моя жизнь изменится навсегда.
Потом я подумал о другом. О том, как агент замер и пошёл обратно. О том, как кровь текла из его носа. О том, что я только что влез в чужую голову и приказал.
И это сработало.
В субботу я не смог внушить соседке желание выпить воды. В понедельник я внушил федеральному агенту, что ему нужно забыть о моём существовании. Разница, видимо, была в мотивации. Или в уровне адреналина. Или в том, что агент был ослаблен своей собственной глушилкой.
В любом случае, это пугало меня до чёртиков.
Но ещё больше меня пугало то, что где-то внутри — где-то глубоко, в той части души, которую я не хотел признавать, — мне это понравилось.
Я гнал эту мысль прочь всю дорогу до каньонов.
Получалось не очень.