Звонкий стук ложки в Татьянином чае заставил ее поморщиться и особенно аккуратно размешивать сахар. Медленное, задумчивое колыхание коньячного цвета настоя – свежезаваренного и, как ей больше всего нравилось, едва долитого кипятком – не шло ни в какое сравнение с тем бурным водоворотом, который устроила в своей чашке подруга. Хотя, нет, не подруга… Скорее, хорошая знакомая, коллега по работе.
Вечер только начинался.
– Лен, ты не понимаешь, что ли? Ты ж сохнешь по нему! Сохнешь самым натуральным образом!.. Почти год как сомнамбула ходишь. Похудела, круги черные под глазами, не ешь толком… Вечно в столовке салатик там или котлетку – и все. И дома в холодильнике мышь повесилась, – взгляд выпуклых глаз с некоторым сожалением мазнул по белой эмали. – На одном чае сидишь да на валерьянке с корвалолом. Можно подумать, валерьянка тебе поможет…
Пухлые губы шумно втянули горячий настой.
– И что только в нем нашла? Не красавчик, чтоб за ним хвостом бегать, так – обычный простачок-работяга, ничего особенного. И живет в старой двушке у черта на рогах, до работы по два часа добирается. Ни машины, ни денег – только грошовая зарплата. У нас иные ее только для виду и берут: левые заработки надо же чем-то прикрывать. А этот… Нет, подруга, ты меня извини, но давно пора за ум браться. На тебя тут как-то заглядывался один из этих, – голос упал до пронзительного шепота, – замов. Вот бы и…
Татьяна многозначительно умолкла, еще сильнее вытаращив глаза. Елене примерещилось в них кривое отражение лощеного «мажора», любимчика гендиректора, его циничных улыбочек и толстого кошелька. А позади папа виднеется, который, собственно, и устроил сыночка на хлебное место…
– Смотри-ка! Она и ухом не ведет!.. – возмутилась «благовестница». – Нет, правильно я девчонкам сказала – нечего всей толпой идти, лучше сама сначала. Теперь вот точно вижу, совсем дело дрянь. Влипла ты, Лен. Любовь зла, полюбишь… А вот кого и любишь, в общем.
Пустая чашка звонко стукнула по столу.
– Налей-ка чаю еще, если уж ничего другого нет, и будем думать, что делать…
Я пришла к нему прошлой зимой, когда февраль выл в переулках злым норд-остом и ронял первые капли с высоких карнизов. В тот раз я не стала мерзнуть у подъезда, а затаилась на темной лестничной площадке, поджидая его с работы. А потом нахально проскользнула мимо ног в открытую дверь. По-хозяйски прошествовала на кухню и свернулась рыжим клубочком у теплой батареи, глядя на него желтыми глазищами.
«…Повстречает свирепой пантеры наводящие ужас зрачки». Не знаю, может, на мышей они и наводили ужас, но тот, кого я выбрала, увидел в них совсем другое. И не смог. Не смог выгнать тощую уличную кошку обратно на мороз.
– Пушистая, ты б хоть поздоровалась, прежде чем в квартиру врываться. – Голос у него густой, глубокий, век бы такой слушала: – Нам ведь теперь жить вместе, так что повежливей надо…
Я облегченно прижмурилась – понял. Не уйду я сама, а выставит – опять вернусь.
– Чем кормиться-то будем? У меня китикетов не водится. И молоко вчера последнее извел… Может, яичницей обойдемся?
После холодного бетона лестницы мягкий жар батареи убаюкивал. И только кончик хвоста слегка шевельнулся: «А хоть бы и яичницу…»
-…что думала? Ты ведь только на работе и видишься с ним. Нет бы инициативу проявить, в кино пригласить или в театр там… Ну, сама не хочешь, давай мы с девчонками займемся! И фильм как раз подходящий на выходных будет. Только тогда компанией идти придется, свободно не пофлиртуешь…
Забытый чай остывал, а новоявленная сводня вдохновенно изобретала пути к счастью коллеги.
– Или вот еще. У Надьки, помнишь, муж гулял, а потом – как отрезало? Мы еще удивлялись… Так она его приворожила! Самым натуральным образом!.. К старушке одной сходила, та пошептала чего-то над фотографией, побрызгала водичкой и Надюхе масло дала вонючее, ну, это… ароматическое. И теперь благоверный налево – ни ногой!.. Может, и тебе, – гостья доверительно нависла над столом, – приворот там навести или еще чего? Я и адрес уже вызнала…
Цепкие пальцы ухватили чашку, но, остывший, настой потерял всякий вкус. Татьяна скривилась. Хозяйка молча взяла чай, выплеснула в раковину и налила свежий. Вечер длился, и ветер шуршал за окном опавшими листьями…
– Нет, Тань, не стану я ерундой всякой заниматься, к шарлатанам бегать, привораживать… Если судьба – сам придет.
– Как знаешь… – В голосе мелькнула обида: – Не для себя ж стараюсь, в конце концов. Смотри, так и будет он за этой мымрой из бухгалтерии ухлестывать. Каждый день вместе на работу, вместе с работы… И в обед-то их врозь никто не видал!
Чашка возмущенно скользнула по столу, роняя на него светло-коричневые кляксы. Елена потянулась за полотенцем, едва качая головой.
– Да нет у него никого…
…так и называл меня потом – Пушистая. А я млела – от голоса его, от тепла рук, когда он – изредка – гладил рыжую шкурку, чесал за ухом. Нечасто это случалось. И правильно. Есть кошки – и кошки.
Иногда приходили к нему – черненькая или светленькая. Давно. Ночевать оставались…
Так я отвадила: то легкий шарфик шелковый когтями изорву, то сапожки итальянские помечу… Крику было, слезы в три ручья!.. Но он и пальцем меня не тронул. А потом красавицы эти и дорожку к его дому забыли. Ничего, смирился, больше никого не водил. И сам – только на работу и домой. Ко мне. Хорошо ему со мной. И мне – с ним.
У нас как бывает? Если найдешь своего человека, потом ни с кем счастливой не будешь. И ему тоже без тебя не жить, пустышками все иные покажутся. Вот и ходим по свету, ищем… Кто и за морями не находит. А мне повезло…
Ветер злится, в стекло палыми листьями бьется, форточку распахнул… Но мне тепло. Я с работы хозяина жду. Уже скоро, уже от остановки идет. Вот-вот стукнет две…
…И шерсть дыбом встала! В форточку, скорее!.. Третий этаж (я сорвалась однажды, так едва отходили) – и пусть! Одно дело упасть, другое – прыгнуть. Да удачно, на все четыре лапы…
А теперь – дворами, дворами, дворами… Успеть бы только!
Иногда кошки видят дальше людей. На самую капельку – то, что должно вот-вот случиться. Видят – и ничего не могут сделать.
Но не в этот раз.
…Рука, что тянулась за полотенцем, замерла…
На повороте когти проскрежетали по асфальту… Успела! Вон он, стоит в дальнем конце проулка, а рядом – тусклая тень… Я рванулась еще быстрей.
Лапы ныли, но пока слушались. Только бы не подвели… Вот уже рука серого чуть изогнулась для удара снизу, блеснул нож и…
«Но молчи! Несравненное право: самому выбирать свою смерть».
Метнулась рыжей молнией – и в правом боку будто огненный шар взорвался… Но мимо!.. Мимо хозяина! Отвела…
И – ревом над улицей:
– Пушистая!..
Ага! Теперь постоишь за себя!.. И за меня тоже. И все хорошо буд…
-…чего, Лен? Эй! Очухивайся давай!..
Чужие жесткие руки мотали голову из стороны в сторону, пытаясь привести меня в чувство. Пришлось разлепить глаза… И сразу их зажмурить – мир плыл и двоился, одновременно цветной и почти черно-белый. Я осторожно пошевелила руками, перекатилась на бок, заново привыкая к забытой уже цельности и баюкая призрак боли.
– Ну, слава Богу! Очнулась!.. – Татьяне явно не улыбалась канитель с вызовом скорой. – Сидела-сидела, бледная как смерть, и вдруг – бряк! – в обморок. Ты меня так больше не пугай!
«Не буду. И вообще – надо бы тебя спровадить поскорее».
– Ну, вот и щеки порозовели… Давай-ка садись.
«Ага, я и поправилась сразу на пару-тройку килограммов, только тебе об этом знать совсем не обязательно…» Тело слушалось плохо, поэтому пришлось воспользоваться предложенной помощью.
– Сейчас корвалольчику накапаю…
– Не надо… – хрипло попросила я. – Лучше валерьянки. С чаем.
– Валерьянки так валерьянки, – Татьяна засуетилась у шкафчика с лекарствами. – Посмотри, до чего себя довела, а? Нет, так дальше нельзя!
Конечно, нельзя. Я теперь кошку только через месяц выпустить смогу… И не объяснишь ведь, откуда живая-здоровая явилась. Разве решит, что отползла куда, отлежалась… Тела-то он не нашел.
Надо будет завтра подойти, наверно, посочувствовать… Скажу, от Марины из бухгалтерии узнала – от нее он таиться не будет, сестра все-таки, хоть и двоюродная…
Я осторожно отпила крепкий чай из поставленной передо мной чашки. Татьяна, наконец, перестала мельтешить по кухне и уселась напротив.
– А ты, Лен, подумай все ж насчет приворота – средство надежное и, главное, быстрое. К тому же – только не обижайся, – говорят, у тебя бабка ведьма. Может, ее попросишь? – Она прищурилась. – Да ты и сама не так проста, как кажешься: травки всякие, баночки, скляночки в шкафчике. И все без этикеток…
Ишь ты, сколько всего высмотреть успела!
– А лапок мышиных ты там не видела? Лучшее средство для любовного зелья!.. – усмехнулась я. – Аллергия у меня, вот и заказываю лекарства у частного фармацевта. А бабка-то – да, колдунья первостатейная, потомственная, угу.
«Ох, бабуля! Прибьешь ведь: меньше чем за год вторая жизнь коту под хвост! Сначала в январе, пока ждала его у подъезда, замерзла насмерть, а теперь поножовщина эта…»
– А вообще, Тань, слушай больше. Наши-то девочки городские всех, кто в деревне живет, могут в ведьмы записать. Еще бы!.. Телефона нет, Интернета нет, туалет на улице и за почтой в райцентр ездить приходится – как есть нечистая сила!..
Вечер кончался. Под окнами бродила осень, постукивала ветками в стекло. Пахло дождем.
Я закрыла форточку:
– Поздно уже. Давай-ка расходиться. Только без обид, ладно? Лечь хочу пораньше. Завтра на работу все-таки, а тут обморок этот… Да нет, не волнуйся, нормально все, сама справлюсь. А тебя дома ждут.
Татьяна поджала губы, но возражать не стала, пошла одеваться. Она, конечно, на ночевку рассчитывала… Ничего, перетерпит. И без того сплетней набрала – три дня разносить будет и то останется. Да Бог с ней… Мне-то что теперь делать?
Я провожала – выпроваживала – гостью, а сама размышляла.
Так все хорошо было!.. И волки сыты, и овцы целы. А сейчас опять решать надо, как дальше быть. Разве что…
«Пра-авильно, – мурлыкнула кошка. – Давно пора».
И свернулась калачиком на самом донышке души. Отлеживаться.