Наследство - читать онлайн

Воробьева Мария Сергеевна

Когда наши родные и близкие уходят

из жизни, они оставляют нам наследство.

Мы иногда и не догадываемся,

какое «богатство» нам уготовано.

НАСЛЕДСТВО

2004

- 4 -

Часть 1.

1

Она сидела на подоконнике и смотрела вниз на проспект

неторопливо попивая кофе. Штора отодвинулась, внезапно

воссоединив ее с комнатой.

– Варвара Александровна, кушать подано, – возвестил Иван, наклоняясь в шутливом поклоне.

Сегодня был выходной, на учебу бежать сломя голову, опаздывая и дожевывая на ходу бутерброд не надо было, и поэтому

Варя с утра забралась на свой «любимый пост», так называл ее место за

шторой на подоконнике Иван. Она любила сидеть здесь с утра и

смотреть на пробуждение города.

– Тебе надо работать шпионкой, а не стриптизершей. Кого ты

там все высматриваешь? – Ванька оставлять ее в покое явно не

собирался.

Варвара спрыгнула с подоконника и вприпрыжку понеслась на

кухню, на ходу прокричав, что она не стриптизерша, а танцовщица.

Когда Иван вошел на кухню Варя сидела за столом демонстративно

держа перед пустой тарелкой в одной руке вилку, в другой нож.

Поделив утреннюю яичницу и сжевав ее, девушка налила себе

очередную порцию кофе и снова направилась к подоконнику в

гостиной.

– Варь, поговорить надо, – окликнул ее Иван.

Она покорно села на табуретку и изобразила на лице

всепоглощающее внимание.

– Ты знаешь, моему деду назначили обследование в городской

клинике, ты не будешь против, если он приедет и поживет пару дней во

время обследования здесь? – Ивану неудобно было просить, он

несколько дней не мог решиться поговорить об этом.

– Ну и долго ты на это решался? – улыбнулась девушка.

– Долго, – честно сознался он, облегченно вдохнув и в

очередной раз подумав, что Варька единственная в мире женщина, которая является человеком.

- 5 -

– Я не против, – пожав плечами, кивнула Варя. – В этом есть

даже свой плюс...

Но какой она не договорила, потому что в дверь позвонили и

Варвара побежала открывать.

– Надень что-нибудь подлиннее рубашки, это Витька ко мне

пришел – понеслось ей вслед.

Но, выйдя в коридор, Иван сделал вывод, что Варя бегает

быстрее скорости звуков, хотя это и противоречило всем законам

физики. Витька стоял с наиглупейшей улыбкой на физиономии и

протягивал девушке шикарную розу. Варя поблагодарила за

подношение и скрылась в гостиной.

– Не захлебнись слюной, – произнес Иван, вталкивая

обалдевшего Витьку в свои владения.

2

Варя приехала три года назад в столицу Урала с тысячами таких

же, как она покорять грозные стены столичных вузов. Ехала с твердой

уверенностью, что обратно уже не вернется. Причем знала на каком–то

интуитивном уровне, что останется учиться в этом огромном, шумном

городе. Варя поступила, набрав проходной бал на строительный

факультет технического университета. Студенческая жизнь покатилась

сама собой, закрутив ее в водоворот лекций, вечеринок, походов на

дискотеки и в кино. Многие из ее сокурсников не скрывали своей

откровенной радости, что остались учиться, но учились они не ради

учебы, как выяснилось, а ради свободы, которую давала эта учеба от

родительской опеки. Варя была шокирована этим открытием: она очень

скучала по маме. В целом мире у них двоих не было никого кроме друг

друга. У Вари была мама – Надежда Павловна, а у мама была Варя.

Сколько Варя себя помнила они всегда были вместе. Мать посвящала

дочери все свое свободное от работы время. Было какое–то священное

таинство в их совместных вылазках на природу по выходным, в чтении

книг по вечерам под тихое тиканье часов, даже в совместном

приготовлении банальных щей они обе ощущали тайный смысл, понятный только им двоим. Варя скучала иногда до боли в сердце по

- 6 -

тихим долгим разговорам в желтом свете старенького абажура. В их

жизни никогда не было бесконечной череды тетушек, бабушек, племяшек, шуринов и прочих многоименных родственников, чему они

(каждая в отдельности) втайне радовались. Жили они с мамой в

обычной

безликой

двухкомнатной

хрущобе

маленького

промышленного городка, сердцем которого был металлургический

комбинат. Мама, как почти все жители городка, работала на этом

гиганте по трехсменному графику. Окружающие их люди по–доброму

завидовали той идиллии, что царила между дочерью и матерью. Но

одновременно с этим удивляла всех несхожесть во внешности между

такими родными людьми. Надежда Павловна не блистала красой: маленького роста, коренастая с каким–то сморщенным обезьяним

личиком, она притягивала к себе взгляды людей, как притягивает их

карлик в цирке. Варвара была абсолютным антиподом: высокая, статная, с величественной осанкой, слегка вьющиеся густые черные

волосы и правильные портретные черты лица в целом создавали

внешность не только красивую, но и одухотворенную живым светом

голубых глаз. Соседки шептались, что Надя де по молодости подлегла

под красавца, да и забрюхатела, а поскольку внешность Бог ее обидел, то и ростит девку одна (кому такая мартышка нужна). Хорошо, что хоть

девчонка в папашу–павлина красива, а характером как мать – мягкая.

Такая байка ходила в городе в качестве объяснения несхожести матери

и дочери, она принималась как научно доказанный факт, и вся женская

половина городка понимающе–сочувственно вздыхала, в очередной раз

убеждаясь в нелегкой бабьей доле на Руси. Для Вари мать была

единственным человеком в чьих добрых глазах можно утопить любую

беду. Она стремилась стать лучше, добрее с этой женщиной, чей

духовный мир нельзя было сравнить ни с какой физической красотой.

Про своего отца Варя никогда не спрашивала.

3

Кроме тоски по маме, Варю немыслимо раздражала

необходимость жить в общаге: где один туалет на весь коридор; где в

душе вечно нет воды; с вездесущими и неистребимыми полчищами

- 7 -

тараканов, которые не только не боялись рассыпаемой СЭС отравы, а

похоже питающиеся ею с удовольствием; с текущими, исправнее душа, в любое время года потолками. Она молча терпела это, зная, что

большего ее мама не может ей дать. Нет, ей нравилось общаться с

сокурсниками, хохотать с девчонками на общей кухне, шептаться здесь

же о том, в кого на этой неделе влюблена Лилька Гурьева, но иногда

хотелось услышать тиканье домашних часов в тишине ночи. В комнате

их обитало шесть человек. За первые несколько месяцев они обжили

комнату: навесили книжных полок и плакатов, прикрывающих

трещины в штукатурке, насадили в большие пластиковые «ведерки»

из–под майонеза цветов, которые всем потоком тырились у химички в

лаборатории, каждая из девчонок привезла из дома те вещички–

безделушки, по которым безошибочно определялась принадлежность

комнаты женскому полу. В этой комнате сразу все стало общим, как и

все в этом старом подтекающем здании. Каждая из девушек мечтала о

том, чтобы снимать отдельную комнату в городе или квартиру (верх

роскоши) с отдельными удобствами. Но это были мечты, так как

стоимость такой жилплощади подчас равнялась месячной зарплате

одного из родителей, работающих на периферии. Так что оставалось

жить дальше и мечтать, что удастся подцепить принца–аборигена с

отдельным жильем. Но, похоже, желающих было немного, да и

аборигены были разборчивы, благодаря своим мамочкам, и на лимиту

особых взглядов не имели. Варя смутно помнила первое полугодие. Все

это время слилось в череду лекций, практических занятий, лабораторных, бесконечных «тысяч» по английскому языку, перевод

которых занимал все свободное от увеселений время.

На одной из таких студенческих вечеринок, на снимаемой

квартире, Варя познакомилась с Ваней. Он же ей и помог с работой.

Иван был второкурсником, обладателем роскошного тела и

бесконечного обаяния, а также, что немало привлекательно, широкой

души. Одним словом, все представительницы прекрасного пола

университета, независимо от возраста и ориентации, Ванечку

боготворили. Такое количество женского внимания не испортило и не

избаловало его. Варю он заметил давно, но подойти и познакомиться

не решился, думал, что у девушки с королевской грацией существует

- 8 -

множество влиятельных и богатых поклонников, а на долгое

завоевание у него не было ни сил, ни времени – жизнь и так прекрасна.

Но даже на расстоянии он чувствовал, что об эту женщину он может

обжечься, а после просто прикипеть обожженной оболочкой души

навсегда. В тот вечер Иван смотрел только на нее, его поражала та

легкость, с которой Варвара общалась с друзьями, он видел, что ее

здесь любят и ценят, что она приятна многим. Это поведение совсем не

увязывалось с тем образом, который он нарисовал в своем воображении

– холодной, расчетливой девицы, которая знает четко размер пачки

долларов, которую она стоит. Иван умел контролировать количество

поглощаемого спиртного, но в этот вечер явно перебрал. В

воспоминаниях о вечере остались громкие голоса, настроение

веселости, холод зимней улицы и фары такси. Он проснулся у себя дома

с жуткой головной болью на следующий день ближе к полудню. В

квартире было тихо, только было слышно, как капает вода на кухне из

крана. Иван встал и направился в ванну, по пути решил заглянуть на

кухню и закрыть кран. Зайдя, обомлел – на подоконнике, поджав по

себя ноги, сидела Варвара в его рубашке и читала учебник по

философии.

– Долго же ты спишь по утрам. – Сказала она, спрыгивая с

подоконника. – Сварить тебе кофе?

– Ты давно здесь? – Обретя голос, спросил Иван.

– Вообще–то со вчерашнего вечера, – улыбнулась Варя, ставя

чайник с водой на плиту. – Ты что, ничего не помнишь?

– Нет, – Иван сел на табуретку.

– Я тебя вчера привезла домой, так как ты был в

бессознательном состоянии, а Лилька Гурьева пыталась похитить тебя

с целью совращения и удовлетворения своих сексуальных

потребностей, – пояснила Варя.

– А ты ничего не пыталась со мной вчера сделать? – с надеждой

в голосе спросил Иван, подхватив шутливые нотки в ее голосе.

– И не надейся, – фыркнула Варя.

Они сели пить кофе, продолжая болтать о вчерашнем вечере.

Варвара хохотала над его вопросами, и восполняла пробелы его памяти.

Потом незаметно они начали рассказывать друг другу о себе. Головная

- 9 -

боль постепенно утихла, и Иван поймал себя на мысли, что ему с ней

очень хорошо, по– домашнему уютно и что она ему безумно нравится.

– Поживи у меня, – вдруг вырвалось у него, когда она

упомянула, что несмотря на то, что ей нравится студенческая жизнь

жить в общежитии она не может.

Она подняла глаза и серьезно посмотрела на него.

– А если я соглашусь? – спросила она тихо.

– Я хочу, чтобы ты согласилась. – ответил Иван.

– Кем я здесь буду? – последовал прямой вопрос.

– Кем захочешь!

– Ты снимаешь эту квартиру? – поинтересовалась Варвара.

Получив утвердительный ответ, Варя задумалась.

– У меня нет денег, чтобы оплачивать половину стоимости. –

сказала она. – А быть твоей содержанкой я не хочу.

Иван растерялся. Было ощущение, что он теряет, что–то ценное

и необходимое ему. Он не мог предложить этой девушке быть его

любовницей, но, с другой стороны, не понимал сам, почему хочет

видеть ее каждый вечер вот так – в рубашке. Он боялся обидеть ее и

боялся потерять, и поэтому чувствовал себя последним идиотом.

– Вставай, одевайся, едем за твоими вещами и никаких гвоздей.

– резко вставая, сказал Иван.

Они вдруг начали лихорадочно собираться. При этом оба

боялись взглянуть друг на друга и молчали. На улице Иван поймал

машину, сказав водителю, что накинет червонец, если доберутся

быстро. В общежитии девчонки – соседки чуть не попадали, когда

увидели, кто приехал с Варварой собирать ее вещи. Пока Варя собирала

вещи Иван, усевшись за стол тут же в комнате, дегустировал домашние

варенья и шутил с девчонками. Провожая их, половина этажа

буквально рыдало, понимая, что на неопределенно долгий срок

Ванечка прибран, так сказать, к рукам и притом, судя по тому, что

согласился отречься от вольного существования, надолго. Варвару

атмосфера всеобщего удивления лишь позабавила.

– Чему это ты так широко улыбаешься? – спросил Иван в

машине на обратном пути.

– Да так, – пожала Варя плечами, – наверное, свободе.

- 10 -

В тот вечер спать они улеглись в разные комнаты, и Варя с

облегчением решила, что об их отношениях в ночное время суток она

подумает завтра. На утро, пока Иван спал, Варвара потихоньку убежала

в университет, где с порога столкнулась с расспросами и завистливыми

взглядами. Вечером, вернувшись домой, она застала Ивана у плиты, разогревающего ужин.

– Я сейчас ухожу на работу, а ты пока тут осваивайся. – Сказал

он ей.

– А где это ты работаешь по ночам? – удивилась она.

– Я – бармен в «Лиане».

– В «Лиане»? – Девушка была ошарашена.

«Лиана» считался самым престижным ночным заведением в

миллионном городе. Там все было безумно дорого: начиная от платы за

вход и заканчивая чаевыми официантам. Там каждый вечер шла

феерическая танцевальная программа с элементами стриптиза. Попасть

туда мог далеко не каждый, кто имел кучу денег. В этом заведении

работал Иван, да не кем ни будь, а барменом – сердцем клубной жизни, которое вкачивает кровь веселья в ненасытное тело бурлящей толпы.

Только сейчас Варе стало ясно, почему вопрос денег не встает перед

Ваней остро. Пока он с особой тщательностью брился, причесывался и

одевался, Варвара поужинала и вышла его проводить в коридор.

– Ты занимайся и не готовь ничего, я со смены, что-нибудь

принесу. – сказал он у порога.

Варя поднялась на цыпочки и поцеловала его:

– Я буду скучать.

Он удивлено взглянул на нее и вышел.

Лежа этой ночью в постели Варвара долго не могла уснуть, обдумывая свое нынешнее положение. Она раз десять принимала

решение собрать вещи и уйти и каждый раз ловила себя на мысли, что

никуда не хочет уходить от этого человека. Ее было хорошо и уютно

рядом с ним, она была приятно удивлена, что помимо прекрасной

внешности он обладает еще и большим сердцем. Варвара поняла, что

готова принадлежать ему и не только телом. В ее жизни уже были

мужчины, но по–настоящему она еще никого не любила – были лишь

мимолетные увлечения. Вечером следующего дня они вместе седели на

- 11 -

кухне и болтали. По странной случайности, в качестве места для

общения они оба предпочитали именно кухню. Внезапно Иван

замолчал и внимательно посмотрел на Варю.

– А ну-ка, встань, – прервал он свое молчание. – Повернись, и

задери халат повыше.

– Не самый лучший способ соблазнить меня, – произнесла она, тем не менее вставая, и приподнимая халат.

Иван осмотрел ее и удовлетворенно кивнул:

– Хочешь танцевать в «Лиане»?

– Слушай, Иван, я этим не занимаюсь.

– Чем этим?

– Ну, я не продажная девушка.

Иван заразительно засмеялся, откинув голову.

– А кто говорит, что танцовщицы — это обязательно шлюхи? –

произнес он тихо, глядя ей в глаза. – У нас за это Тотоша девчонок на

пинках вышвыривает.

– Кто это Тотоша?

– Тотоша — это хозяин. – Пояснил Иван. – Слушай, Варюша, у

нас ушла одна девочка, место пока свободно, завтра хореограф будет

проводить смотр, а я могу договориться.

– По блату значит? – Улыбнулась Варя.

– Ну, да. – Кивнул Иван. – Ты сама, подумай, работу в дневное

время тебе не найти, потому что надо на лекции ходить, а тут работа

ночью и деньги не плохие. Тебя ведь денежный вопрос волнует?

Денежный вопрос волновал Варю не меньше, чем вопрос

Морали.

– А у вас там, правда, девчонки только танцуют?

– Правда, – Иван улыбнулся. – Ну посуди сама, они за вечер так

напрыгаются, что им бы только до подушки добраться, да уснуть

поскорей. Кому они такие вареные да потные нужны? Насчет

поведения там все очень строго. Тотоша барменам даже строго

наказывает после смены кроме одного бокала мартини девчонкам

ничего не наливать. Это не потому, что выпивки жалко, а что бы не

спились. А вообще, хочешь, сходим вместе, и сама все посмотришь?

– Ладно, давай сходим, – согласилась Варя. – Хотя я не уверена,

- 12 -

что справлюсь. Только скажи мне вот что: почему вашего хозяина так

смешно зовут?

– А, ну это история детской литературы. Зовут его Геннадием.

А есть такие знаменитые стихотворные строчки, где крокодил звонит

по телефону и говорит: «Пришли нам калоши, и мне и жене и Тотоше».

Логика такая: если Гена, значит крокодил, а если крокодил, то Тотоша.

Ночь они провели вместе.

4

Клуб «Лиана» по достоинству носил свое название. Здесь с

порога во всем чувствовалась умелая и знающая дело увеселительного

отдыха рука управляющего. Каждое желание клиента здесь

предугадывалось, и удовлетворялась моментально. Это была

настоящая лиана, попав в объятья которой, ты не сможешь выбраться.

Иван усадил ее за столик в дальнем углу:

– Место конечно не люкс, но зато всегда в распоряжение

сотрудников.

Варвара улыбнулась, оглядываясь вокруг. Зал был полон, работали кондиционеры, звучала музыка, вокруг столиков сновали

официанты. Большое квадратное помещение ресторана было условно

поделено на четыре зоны, в каждой из которой, как объяснил Иван, было свое специфическое меню. Были оформлены китайская «зона», итальянская, русская и «зона» Франции. Отделка помещения

полностью передавала традиции стран и создавала соответствующее

настроение для принятия пищи. Служебный столик находился в

русской зоне, и даже при наплыве посетителей он был в распоряжении

только работников заведения. С любого места в ресторане отлично

просматривалась огромная сцена, обрамленная разноцветными огнями.

Танцы на сцене еще не начались – вечер только начинался. Помимо

ресторана в здании клуба имелись помещения, оборудованные под игру

в боулинг, бильярд, имелась пара карточных столов, рулетка, а также, для публики помоложе, дискотека, где периодически появлялись самые

знаменитые диджеи Москвы и Санкт-Петербурга. Стойка бара – место

работы Ивана, была оборудована в игровом зале, на вечер за нее

- 13 -

вставало два бармена, одновременно еще четверо работало за стойкой

в дискотеке. Пока Иван объяснял все устройство клуба к ним подошел

официант.

– Ну, как сегодня? – поинтересовался Иван, поздоровавшись.

– Уже как в бане, – ответил парнишка, улыбнувшись.

Иван сделал заказ.

– Тебе нравится? – наклонившись к ее уху спросил Иван.

– Да, – Варя восхищенно кивнула – она такого сроду не

видывала.

– Сейчас посмотрим девчонок, а потом я тебя представлю Гере.

Варя кивнула, поняв, что человек по имени Гера и есть тот

самый хореограф. Когда началась танцевальная программа, подали на

все столики шампанское и притушили свет. Танцы длились полтора

часа. Менялись костюмы, свет софитов, музыка. На сцене, завораживая

четкостью и слаженностью движений, танцевали богини. Варвара не

могла назвать их иначе – полуголые тела, а иногда совсем обнаженные, были идеальными. Крики «браво» потрясли стены по окончанию

представления. Варвара была потрясена:

– Это просто «Мулен Руж» какой-то!

– Не какой то, а мирового масштаба, – улыбнулся ей Иван.

– Я так не смогу, – разочаровано протянула Варя.

– А не кто тебе не говорит, что выпустят тебя на сцену через

неделю. Гера дрессирует новеньких как минимум три месяца. Варь, япрекрасно вижу какое у тебя тренированное тело, ты хорошо

подготовлена физически, и я думаю, что ты справишься. Только

заранее приготовься к тому, что это будет адский труд.

В служебных помещениях, куда утянул ее Иван после ужина

жизнь била ключом. Сновали полуобнаженные девицы, за ними следом

костюмеры и гримеры, на ходу разговаривая, подкрашивая и напяливая

костюмы. После основной программы девушек – танцовщиц разбивали

на мелкие группы, и они шли отплясывать в другие залы «Лианы».

Работали они не покладая рук и ног всю ночь. По среди этого

«дурдома» стояло маленькое существо неопределенного пола и орало

капризным голосом на все, что имело неосторожность пробежать мимо.

Это оказался, к ужасу Варвары, Гера.

- 14 -

– Это она? – обращаясь к Ивану, ткнул пальцем в девушку

хореограф.

– Да, – кивнул Иван.

– Пошли в зал, посмотрим, что ты мне привел, – развернувшись, Гера быстро засеменил по коридору, продолжая покрикивать на

окружающих.

Зал, куда они пришли, был полностью отделан зеркалами, пол

был выстлан дорогим паркетом, таким же, как на сцене, в некоторых

местах были брошены коврики, очевидно для того, чтобы в

определенных случаях не скользить по начищенному покрытию. По

просьбе Геры Иван вышел за дверь. Оставшись наедине, Гера вдруг

посмотрел Варваре в глаза и улыбнулся. Она сразу облегченно

вздохнула – может он не такой деспот каким кажется. Глаза у Геры

были добрыми с тонкими морщинками – лучиками вокруг.

– Страшный я, правда? – Смешно выкатывая глаза

поинтересовался он.

Варя кивнула, улыбнувшись. Гера попросил снять одежду, после чего сантиметр за сантиметром аккуратно и мягко обследовал ее

тело. Варвара не боялась его прикосновений, так как Иван подготовил

ее к подобному осмотру, а так же открыл маленький секрет, что Гера

гей. После осмотра Гера удовлетворенно улыбнулся, включил музыку

и, встав лицом к девушке, приказал повторять за ним все движения. Он

прекрасно двигался в такт музыке. Кое-что у Варвары не получалось и

ей стало неловко. Музыка прекратилась, Гера опять улыбнулся:

– Как тебя зовут? – спросил он

Варя представилась.

– Можешь считать, что я тебя беру. Мышечная ткань требует

немного тренировок и эластичности, слух и координация движений у

тебя великолепные. Ты где-нибудь занималась танцами?

– Нет, мама меня учила кое-чему, – ответила она, натягивая на

себя брюки.

– Тренироваться начнем с завтрашнего дня. Начало в

пятнадцать нуль–нуль. Опозданий я не люблю. Занятия три раза в

неделю. И еще, никаких наркотиков, проституции, пьянства в твоей

жизни и на работе быть с этого дня не должно. Здесь платят приличные

- 15 -

деньги за порядочную работу, – огласил весь список правил жизни

Гера, – завтра не забудь захватить документы, нужно зайти в отдел

кадров – оформить договор, у нас все как у больших.

5

Начались жесткие, «потные» трудовые будни, когда вечером, после всех этих тренировок она не могла даже есть, а сразу падала в

кровать. Утром, превозмогая боль во всех членах, – вставала и

тащилась, как старая кляча в университет. Вечером только при одном

взгляде на этого гея-садиста Геру слезы комком подкатывали к горлу.

Но. этот карлик улыбался, отводил в комнату для массажа, лично

разогревал своими руками каждую мышцу, и Варя чувствовала, что

сегодняшнюю тренировку она переживет. Как и предсказывал Гера, боль прошла через неделю.

– Твои мышцы вошли в рабочий тонус, – говорил он, – а вот

если бы ты, после первой тренировки прекратила занятия, то ломало бы

тебя так же неделю, но потом пришлось бы начинать все заново.

За три месяца занятий Варя отработала один номер с четырьмя

напарницами.

– Сегодня репетиция в костюмах на сцене, а завтра

выступление, – объявил в один из дней Гера.

Репетиция в костюмах казалась для всех «тихим ужасом». На

ноги пришлось водрузить туфли на такой острющей шпильке, что

казалось она впивается в пол. К тому же на голове помещалась корона

из перьев, которая весила, по меньшей мере с десяток килограмм, и

раскачиваясь, при каждом шаге, перья норовили опрокинуть девушек.

Минут пять Варя привыкала к ощущению шевелящегося страуса на

голове, потом, постепенно привыкнув, даже смогла достаточно

уверенно и быстро пройтись.

– Да, Гера, ты нас научишь и с этими дурами на головах гопак

выплясывать, – проворчала одна из девушек, – тоже мне Мулен Руж.

Гера только хмыкнул и побежал на своих коротеньких ножках

к сцене в ресторане. После десяти попыток у девушек получился весь

танец, хотя в успешном результате не сомневался никто – Гера был

- 16 -

богом танцев и ему было плевать сколько литров жидкости в виде пота

и слез он выкачает из своих подопечных.

Постепенно Варя втянулась в ритм учебы и работы. У нее

появились деньги, и деньги приличные, и теперь она могла сама

помогать своей маме. Правда, навещать ее она могла лишь раз в месяц.

Надежде Павловне она объяснила появление денег тем, что якобы

нашла работу ночной няни. Это была ее первая тайна от мамы. С

Ванькой все было гладко и мирно. Наверное, потому, что они почти не

виделись, работая в разные смены, а днем учась. Но в те минуты, когда

они все же встречались дома в их душах, воцарялся покой, им было

хорошо и уютно вместе. Каждый из них знал, что всегда найдет в горе

и в радости, опору и понимание в лице другого.

6

Идиллия в жизни Варвары длилась недолго. В одно пасмурное

утро, когда весь университет гудел в ожидании сессии, на кафедру

позвонила мамина соседка тетя Тася и сообщила, что мама умерла.

Тогда Варе, срочно вызванной в деканат с лекции, показалось, что она

на какое-то время ослепла и оглохла. Не было сил даже заплакать не то

чтобы осознать прошедшее. В тот же вечер, сев в холодный полупустой

плацкартный вагон Варя уехала в свой городок. Маму увезли в морг, но

Варвара, придя туда на следующее утро не осмелилась взглянуть на

тело.

– Пока я не увижу ее мертвой, я не поверю, что ее больше нет,

– она прошептала это сама себе и резко развернувшись, бросилась вон

из холодного здания городского морга.

Мама умерла от сердечной недостаточности, так было

написано в заключении, сделанным патологоанатомом. С похоронами

помогли вездесущие соседки, которые, в отличие от Варвары, разбирались, что к чему в таких случаях. Приличную сумму денег Варе

на прощание сунул Иван, что оказалось очень кстати.

Она решила остаться до 9 дней, потом приехать на 40, а к тому

времени решить, как поступить с квартирой. Предстояло перебрать

мамины вещи. Потихоньку, вдумчиво разбирала она старые книги,

- 17 -

пластинки многое упаковывала, чтобы везти с собой. Она не

расставалась с «обморочной» бутылкой коньяка, которую ей тоже

предусмотрительно сунул Иван. Темная ароматная жидкость отгоняла

воспоминания о сырой, мрачной пасти могилы, куда опустит в

заколоченном гробу согласно русской традиции на трех полотенцах, тело самого дорогого Варе человека.

Перебирая вещи, Варвара наткнулась на запертую шкатулку.

«Странно,» – подумала девушка, – «у мамы сроду не было от

меня секретов. Я даже с первого класса знала где у нас деньги лежат».

Варя порылась везде, где только можно в поисках ключа, но

тщетно: ничего не находилось. Помучившись в поисках около

получаса, Варя опрокинула очередную рюмочку «Арарата» и

сковырнула замок ножом для разделки мяса, которое иногда в их с

мамой холодильнике появлялось. Шкатулка изнутри, как, впрочем, и

снаружи, ничем особым не отличалась. Обычная темная лакировка по

дереву снаружи, бархатная обивка внутри. В ней оказалось три письма, как выяснилось позже. Каждое письмо по отдельности было

перехвачено тонкой тесьмой. Варя взяла то, что лежало сверху.

– Наверное, ничего страшного не случится, если я его прочту, –

успокоила она себя вслух и развернула письмо.

Бумага была свернута явно не под отечественный конверт

эпохи социализма. Письмо. было написано на толстой, нелинованной

бумаге, пожелтевшей от времени. Написано было чернилами. Варя

выдохнула и принялась читать.

« Здравствуйте, милейшая Надежда Павловна.

Храни, Вас, Бог во всех делах и начинаниях Ваших.

Когда, Вы, будете читать это послание наш эшелон уже

унесет меня далеко от города на юг: там формируются сейчас

ополчения. Не передать словами, как тяжела для меня боль от разлуки

с Вами, но долг истинных патриотов отечества Российского–

постоять за землю русскую и за императора. Мне жутко осознавать, что на мир наш, где все было так правильно, прекрасно и мило, опустился сапог Гражданской войны. Неужели, та жизнь, что

созидалась многими веками дедами нашими, должна утопнуть в

- 18 -

смраде братоубийства? Мы не должны позволить варварам, не

знающим ни письма, ни грамоты одержать верх, ввергнув страну

Великого Петра в красный разгул. Хотя, о чем я? Разве может толпа

пьяниц и отребья противостоять цвету дворянства Российского?

Я не смею надеяться, что Вы будете хоть изредка вспоминать

меня. Но даже Вы не сможете запретить мне любить Вас. Я часто

вспоминаю тот бал у графа Шереметьева в Кусково, где впервые

увидел Вас. Как прекрасны Вы были, кружась в танце по белой зале. И

тогда казалось, что золотом сияет не зала, а свет этот излучаете

Вы. Я помню каждое слово нашей с Вами беседы в Малиновой

гостиной. И как несчастен я был в тот вечер, узнав, что Вы

принадлежите другому. Я не знаю человека благородней и

великодушней, чем граф Орлов, но от этого мне еще тяжелее. Я

останусь в живых, если буду надеяться на то, что увижу Вас вновь. С

этой надеждой в сердце я преодолею все невзгоды и трудности

грядущей неизвестности.

Еще позвольте сознаться Вам, Надежда Павловна, что без

Вашего согласия три года назад я совершил непростительную

дерзость. Помните то лето, когда мы случайно встретились с Вами и

Вашим супругом в Венеции? Ваш муж тогда заказал у лучшего

художника портрет Ваш. Я же осмелился тогда, потеряв голову и

рассудок, заказать тому же художнику медальон с Вашим

изображением. Сейчас, уезжая в неизвестность судьбы, я возвращаю

Вам, то, что хранил все эти годы у сердца. Я возвращаю медальон, что

украл у Вас. Я не хочу, чтобы моя смерть, которая может случится, ведь это война, причинила Вам неприятности. Ведь если меня не

станет, и в моих вещах обнаружат этот медальон, то у Вас могут

возникнуть неприятности. Я не хочу компрометировать Вас, графиня.

Слова любви готовы литься на бумагу бесконечно, но, увы, я не смею

тревожить Вас боле. Я каждый день буду молить Бога, чтобы он дал

счастья и покоя Вам, Надежда Павловна.

Всегда Ваш, покорнейше, Князь Темерязев.

P.S. Уничтожьте это письмо, не стоит ради меня рисковать

своей репутацией святой женщины, каковой Вы и являетесь. »

- 19 -

Варвара подняла глаза от письма:

– Графиня Надежда Павловна Орлова– это моя бабушка или

прабабушка? И моя ли? Наверно моя, если мама хранила это письмо.

Но почему так таилась от меня? Вот, что странно.

Мысли лились вслух в пустой квартире. Варвара порылась в

шкатулке: искрясь потрескавшейся глазурью в лучах электрической

лампы на свет появился медальон.

– Мама?!–невольно вырвалось у Вари.

На девушку, с, медальона, улыбаясь, смотрела ее мама. Правда, платье на ней и прическа относились к веку 19, но ведь эта милая

сердцу некрасивость лица была единственной на всем белом свете.

– Наверное, моя бабушка и мама были очень похожи, –

произнесла вслух Варвара. – Прямо, как две капли воды.

Девушка плеснула еще коньяка в рюмку и опрокинула ее в рот.

Тепло пробежало по пищеводу, и мысли стали упорядочиваться.

– Итак, что мы имеем? Во–первых, мы происходим из рода, так

сказать, графьев; во–вторых, мама происхождение свое скрывала и, надо заметить довольно успешно, ото всех, даже от меня, так как я была

ребенком, а на дворе гордо реяла власть советов; в–третьих, очень

странно, что бабушка или даже прабабушка жутко похожи с мамой. А, в-четвертых, до жути интересно, за что же это совсем не красавицу

бабку так полюбил, да еще и с первой встречи, этот князь?

Да, мысли Варвары встали на места, но это ни к чему хорошему

не привело. Между тем руки ее сами собой судорожно потянулись к

следующему письму. Дата на нем, а вернее в нем, стояла август 1943г., а адресовано это письмо, сложенное в виде треугольника, так же

Надежде Павловне.

– Бред какой-то. Я с ума сойду, – вслух воскликнула Варя. – это

кому? Маме? Бабушке?

Письмо было на редкость лаконичным:

« Здравствуйте Наденька Павловна

Долго не решался я тебе писать, но впереди у нас переход

долгий, потому не знаю когда доведется еще писать и доведется ли

вообще. В нашу последнюю встречу не решился сказать, а вот теперь

- 20 -

чует мое сердце, что надо.

Полюбил я тебя Надя очень. И хочу вернувшись, стать твоим

мужем. Вот и все пожалуй. Деферамб петь не умею, да и растягивать

ни к чему, ясно все и так.

Петр Грачук, август 1943»

– Ну, что ж ты, Петя Грачук, не заказал медальон с

изображением Наденьки у Венецианского мастера? – почти простонала

Варя. – Мог бы и постараться, а то я сиди и думай тут, в кого ты

влюбился, в 60-ти летнюю старушку или не родившуюся девчушку?

Нет, все, надо идти спать, а то меня даже увезти в больничку с

приступом шизофрении некому.

Третье письмо оказалось сплошными каракулями. То ли

иероглифы, то ли еще бог весть что.

Варя подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу:

– Ох, мама, мамочка, – слезы сами собой потекли по щекам. –

Это как же я теперь одна, без тебя?

Она еще раз повертела в руках третье письмо и отправилась

спать. Наутро Варя долго лежала, глядя в беленый потолок, искала в

себе силы встать и не находила таковых.

– Так, ну, все, – сказала она и резко села на не разобранном

диване. – Если я раскисну сейчас, то потом вообще не возьму себя в

руки. Мама бы точно не одобрила, то, что я раскисла как квашня и

начинаю заливать горе. Пора привыкать к мысли, что до мамы теперь

не 200 километров, а много больше, но в сердце она со мной навсегда.

Подобные самовнушения Варвара всегда делала, когда

случалось что-то плохое. Надо было только потом, в течении какого-то

времени, в зависимости от тяжести происшествия, постоянно себе

напоминать данную установку и все нормализуется. Хотя сейчас Варя

понимала, что смерть матери она не сможет пережить очень долго и

потребуется большое количество внутренних сил.

Все последующие дни Варвара продолжала упаковывать

дорогие ее сердцу вещи. И все эти дни ее неустанно преследовал, явившийся невесть откуда вопрос: почему нет никаких фотографий из

прошлого мамы? Ну, тех, где она в школе, молодая с подругами. Были

- 21 -

лишь совместно нажитые фото, из времен, когда Варя появилась на

свет. Все это казалось Варе очень странным, хотя при жизни мамы

подобных вопросов не возникало.

Варвара раздала многочисленным бабулям-соседкам мамину

одежду, кухонную утварь, кое-какую мебель. Помянув маму на ее

могилке в 9 дней, Варвара уехала обратно, в свою жизнь в третьей

столице России.

7

На вокзале ее встречал Иван.

– Ого, у тебя там кирпичи? – удивился он, подхватив Варин

чемодан.

– Нет, там книги и пластинки, – девушка звонко чмокнула

Ивана в губы.

– А граммофон ты совсем случайно не захватила? – улыбнулся

Иван несмело.

– Захватила, – утвердительно кивнула Варя в сторону больших

тюков за своей спиной.

– Это тоже с тобой? – Иван оторопел. – Я искренне считал, что

это принадлежит челнокам-китайцам.

– Нет, солнышко, это все мое приданное.

Варя с Иваном поймали такси и с трудом втиснув в него все

сумки и себя отправились домой. Дома Иван заботливо сварил кофе.

Они молча в кухне помянули маму водкой и не прерывая тишины

выпили кофе. Под желтым светом электрической лампочки Варя

начала приходить в реальность, отодвигая тяжесть в душе. На

следующее утро перед походом в университет Варя завела разговор, к

которому готовилась последние несколько дней.

– Слышь, Вань, – обратилась она к парню – я тут нашла

занятные вещицы у мамы.

– Что именно? – Иван высунулся из ванны с намыленным

подбородком, горячо откликаясь на желание Вари поговорить.

– Вот, монеты

Варвара поднесла к его носу ладонь, на которой тускло мерцая

- 22 -

лежало 5 кругляшков.

– Золото? – мгновенно предположил Иван, беря одну и

рассматривая повнимательней. – Похоже очень старая и уж точно не

русская, – заключил парень. – Знаешь, Варюша, я, конечно, в деле

нумизматики полный профан, но имею возможность показать её

одному ба-а-льшому человечку, он собирает антиквариат, причем не

хлам, а вещи реально очень дорогие. Может чего выгорит.

В это утро Варя, собравшись с духом решила отправится в

университет и не пожалела. Все-таки общение с людьми подействовало

на нее живительно. После лекций она с девчонками, бывшими

соседками по комнате в общаге, заскочили с супермаркет, где накупили

всяких вкусностей и вина, спустив всю стипендию. В общаге устроили

пир. Потом за долгой беседой обсуждались последние новости и

сплетни из жизни университета. Девчонки, давясь от смеха, перебивая

друг друга, принялись рассказывать Варваре о последней выходке

Лильки Гурьевой. Дело в том, что на «женскую половину» общежития

поселили несколько комнат парней. Ну, мальчики с утра, как водится, решили испить чайку и поставили в общей кухне на плиту кипятится

воду в чайнике. Так как чайник с водопроводной водой — это не борщ, то оставлен он был без присмотра, как оказалось в последствии очень

даже напрасно. Вечно бегущая, спешащая и орущая Лилька Гурьева в

это злосчастное утро решила полакомится вареными яйцами. Залетев

на кухню и не обнаружив там свободных конфорок, она недолго думая

опустила яйца в ... чайник парней и убежала обратно в свою комнату

наводить марафет. По прошествию времени, необходимого для варки

яиц, Лилька влетела в кухню и, к своему удивлению, чайника не

обнаружила. У девчонок, крутящихся на кухне Лилька выяснила номер

комнаты хозяев чайника, наглым образом похитивших ее завтрак. С

самыми серьезными намереньями Лилька влетела в комнату к парням, Ребятки как нив чем не бывало попивали чаек с домашними булочками.

– А ну, ворюги, отдавайте мои яйца, – заорала Лилька во всю

мощь своих легких.

Бедные парни и весь этаж последующие 10 минут врубались в

ее вопли, пока, наконец, кто-то не догадался заглянуть в чайник. Когда

обнаруженные во чреве чайника яйца извлекли на свет божий, парней

- 23 -

начало подташнивать. А Лилька, заполучив свой завтрак, с

победоносным видом удалилась восвояси. С того памятного дня весь

этаж перед тем, как унести с кухни чайник с кипятком заглядывают во

внутрь, с целью обнаружения посторонних предметов.

Варя поймала себя на том, что она смеется над этой историей.

Нужно возвращаться к жизни среди людей что бы не

произошло. Жить нужно несмотря ни на что, так говорила всегда ее

мама.

8

В течении последующей недели Варя неустанно думала над

секретом третьего письма, найденного в шкатулке мамы. Девушка, даже, в один из дней выбралась в Центральную библиотеку города, но

безрезультатно. Убив весь день на листание различных словарей в зале

иностранных языков, Варя не обнаружила ни единой зацепки. Но

пришла к выводу, что следует заняться поисками истории семейства

графини Орловой.

В «Лиане» Варвара появилась, когда истек месяц после смерти

мамы. Отпуск, который ей предоставил Тотоша окончился, так же как

и все ее денежные сбережения, заработанные нелегким трудом танцора

«гоу–гоу». Девочки встретили ее без навязчивого внимания и

сочувствия, к великому облегчению Вари. Она в ответ улыбалась, бросала дежурные фразы и входила в ритм ночного мира развлечений.

В гримерке, которая являлась одновременно и костюмерной царили, как обычно, гвалт и суматоха, посреди которых маленьким крепеньким

«грибком» стояла Белла Абрамовна.

– Девочки, поспокойней, пожалуйста, – вещала Белла

Абрамовна. – Алла, гораздо смешнее будет, если ты плохо застегнешь

костюм, и он свалится с тебя посреди танца. Наташа, что за слова, не

надо выражаться как грузчик в порту. Я понимаю, что ты торопишься, но чулки не обладаю теми свойствами, которые ты так красочно

описываешь.

– Да, Белла Абрамовна, вам говорить легко, – отозвалась

Наташка. – Вот сейчас придет Гера и будет выражаться, как грузчик

- 24 -

имея в виду нас всех.

Белла Абрамовна была здешней «мамашей» в хорошем смысле

этого слова. Бывшая учительница русского языка и литературы, а также

жена известного профессора иностранных языков, она в свое время

преподавала в школе у Тотоши. После смерти мужа и наступления

перестройки, интеллигентная женщина оказалась на мизерной пенсии, размер которой позволял только не умереть с голоду и головной боли.

И в это сложное время в жизни бывшей учительницы появился ее

бывший ученик Геннадий Озимский. В то время Гена открыл элитный

клуб «Лиана», но персонал, набранный им, не отличался

правильностью речи и хорошими манерами. Уральское «че» одного из

официантов, однажды чуть не повергло в обморок одну

рафинированную дамочку из Москвы, которая находилась в «русской

провинции» с деловым визитом. К тому же танцовщицы варьете были

девушками, причем, насчитывалось их около 30, что ввергало в панику, граничащую с ужасом коротышку Геру.

– Геннадий Александрович, – заламывал театрально руки Гера.

– Что хотите со мной делайте, но я не могу с этими девицами справится, как только они начинают говорить больше одной, у меня мигрень

начинается. Они абсолютно неуправляемы. Мне необходим, просто, жизненно важен помощник, – а еще лучше помощница, желательно, в

возрасте, что бы она могла этих пиявок на место поставить. Она бы их

хоть немного обуздала и приглядывала за ними. Нет, а вы, видели какой

хаос царит в их костюмерной, а еще они ведь курят, все как одна базят

в туалете. Это все ужасно, это кошмар и караул вместе взятые и

помноженные на десять. Нет, у меня так пропадает всякий стимул для

полета творческой мысли, я не в состоянии сосредоточится на работе.

Геннадий под эту истеричную тираду своего хореографа

вспомнил о существовании некой учительницы русского языка с

железной хваткой и умением наводить казарменную дисциплину среди

тринадцатилетних подростков. Он отыскал адрес своей бывшей

учительницы и лично приехал к ней домой, изложить свои проблемы.

Гена уговорил Беллу Абрамовну съездить в «Лиану», где ознакомил ее

со всей «кухней». В свою очередь Белла Абрамовна оценила

стремление Гены стать приличным ресторатором. Она решила, что ее

- 25 -

долг делать людей грамотней и лучше, да и сидеть дома было чертовски

скучно.

Энергичная пожилая дама взялась за свои новые обязанности с

серьезностью и размахом, которых от нее никто не ожидал. Под ее

руководством были организованы курсы «Грамотной русской речи»

для всего персонала «Лианы». Для официантов, барменов, гардеробщиков, охраны и швейцаров дополнительно были приглашены

специалисты иностранных языков из института, где когда-то работал

муж Беллы Абрамовны.

– Геннадий Александрович, необходимо, чтобы название блюд

не русского происхождения произносились верно на языке их родины.

– обосновывала присутствие полиглотов Белла Абрамовна. – И, потом, необходимо, чтобы официанты и бармены могли хотя бы пару слов

связать на английском, немецком и французском языках. Если ты, Геночка, хочешь иметь ресторацию высшего уровня, то продумана

должна быть каждая мелочь, а уж языковой уровень заведения – это

наипервейший показатель.

С девицами Белла Абрамовна управилась тоже достаточно

ловко, даже снискала их искреннюю любовь и уважение. Женщина

ввела изменения в организацию костюмерной: были наняты две дамы, обладающие

профессиональными

навыками

шитья,

которые

содержали костюмы, стоящие не малые деньги, в надлежащем виде.

Эти женщины «подгоняли» костюмы по девочкам, выдавали их перед

выступлениями и прибирали после. Одним словом, в каждый уголок

заведения Белла Абрамовна внесла свои коррективы, которые придали

«Лиане» лоск.

Когда стало известно о смерти Вариной мамы, Белла

Абрамовна лично отправилась к Геннадию Александровичу с

требованием предоставить девочке отпуск, чтобы та пришла в себя и

смогла организовать похороны.

Свою рабочую смену Варвара «отпрыгала» как положено ко

всеобщему удивлению и удовольствию напарниц. Под утро, когда

посетители разъехались по домам, девочки, приняв душ, сидели за

одним из столиков посреди ощетинившегося ножками кресел зала, и

потягивали заслуженные «разгрузочные» 150 грамм мартини с

- 26 -

тоником. Обычай такой был установлен Тотошей, каждая из девушек

после смены по желанию могла получить определенную, строго

лимитированную, порцию спиртного. Количество уменьшалось

пропорционально крепости напитка. Геннадий Александрович считал, что расслабится девочкам не помешает, лимит же на количество был

продиктован не жадностью хозяина, а нежеланием спаивать

танцовщиц.

– Что делать думаешь, Баранчик? – обратилась к Варе Алла –

обладательница гривы шикарных рыжих волос и в меру силиконового

бюста.

– Не знаю пока, – отозвалась Варвара. – Но в 40 дней нужно

вернутся и что-то решать с квартирой.

– Продай, – отозвалась Лена.

– Ага, и на эти деньги приобрети ванную комнату в

коммунальной квартире на Уралмаше. – Съехидничала Алла. – Милые

мой, вы о чем? Что ж вы сравниваете цены, на недвижимость в своих

Задрищенсках и в этом городе?

– Ну, может ей подкопить? – пожала плечами Леночка.

– И сколько десятилетий? – не унималась Алла.

– А самое лучшее найти тебе Варька спонсора, – вступила в

разговор Нора, мечтательно закатывая свои бездонные глазища к

темному потолку.

– Иван, между прочем, очень даже неплох, – заметила Алла.

– Ага, с милым рай и в шалаше, – покачала головой Нора.

Девочки невесело ухмыльнулись: положение провинциальных

красоток знакомо было каждой из них, а уж квартирный вопрос был

просто кровоточащей мозолью.

– Назад я, конечно, не вернусь – вздохнула Варвара. – Делать

мне там абсолютно нечего.

– Это точно, – отхлебнув коктейль согласилась Леночка.

– Ой, девочки, – прерывая тяжелую не веселость воскликнула

Нора. – А помните Еву Семенову? Ну, ту, что за Леньку Толстого

выскочила?

Ха, тоже вопрос. Кто же не знал этой истории. Вот уж где

поистине сказка про Золушку, нашедшую Людоеда с пещерой

- 27 -

сокровищ. Ева работала в «Лиане» около года. Вела себя прилично, с

посетителями не путалась. Вечерами добросовестно выплясывала

кренделя на сцене, а утром неслась в свой институт грызть гранит

иностранных языков. Ленька Толстый был каким-то воротилой не очень

солнечного бизнеса из Сургута. Деньжищ имел уйму, успев хапнуть в

легендарные 90–е. Дорогие костюмы и машины Ленька имел, а вот

манерами не обзавелся. Леньчик частенько заезживал в Екатеринбург по

делам и каждый свой приезд любил заглянуть в «Лиану», чтобы

помусорить деньгами. Еву, с ее отменно отточенной фигуркой

танцовщицы и личиком ангелочка, Толстый заприметил давно, вот только

порядки в «Лиане» не позволяли осуществлять никаких поползновений в

сторону девушки даже при наличии солидной мошны. Но однажды не

справившись с нахлынувшими чувствами Ленчик «слетел с катушек».

Явно перебрав спиртного, он с прытью снежного барса влетел на сцену и

завалил Еву на спину на глазах у всего зала. Визг среди танцовщиц

поднялся сродни сирены. Подоспевшая охрана еле отбила Еву у дебошира.

В следующий' момент Толстого с треском выставили в морозную ночь. По

распоряжению Тотоши на дальнейшие посещения данной личностью

«Лианы» наложили строжайший запрет. Ева в тот злополучный вечер, с

рыданиями обесчещенной девственницы, объясняла Белле Абрамовне, что она не виновата и данную «бандитскую рожу» впервые видит. Белла

Абрамовна на следующий день доложила Тотоше, что девочка ни коим

образом не спровоцировала посетителя и что инцидент стоит считать

исчерпанным. Через месяц, когда данное происшествие действительно

забылось напрочь, появился легендарный Ленчик с охапкой роз, конфетами, ананасом и извинениями. Был он трезв, бодр, весел и сиял

виноватой улыбкой, как ярмарочный самовар, поджидая Еву у дверей

института, где она училась. Как Ленчик узнал место обучения Евы одному

богу известно, но у девушки при виде Людоеда, как она про себя его

окрестила чуть было не началась истерика. На протяжении недели Ева

проходила мимо Ленчика, не удостаивая его даже презрительного взгляда.

Ленчик свой пост не покидал – человек он был настырный и терпеливый, и продолжал каждый день являться под стены вуза с неизменным

джентльменским набором и идиотской улыбкой. Кончилось все тем, что

Ленчик устроил вызов Евы с лекций в деканат. За определенную сумму

- 28 -

денежной наличности на нужды института и оплаченный обед в соседнем

мексиканском ресторанчике все обитатели деканата в срочном порядке

испарились, предоставив в распоряжение Ленчика приемную. Здесь он

принес Еве свои извинения, стоя на коленях, признался в пламенной

страсти и предложил стать законной супругой, с правом распоряжаться

своим объемным кошельком. Ева, к своему полному недоумению, хохотала до слез от этих неумелых, но искренних объяснений. Девушка

приняла приглашение Ленчика поужинать в тот же вечер. Недаром

говорят, что две противоположности притягиваются. Ленчик обожал Еву, подчиняясь ей во всем. Через полгода Ева ответила согласие на

предложение руки и сердца. За это время девушка разглядела ранимую

душу потерявшегося мальчишки, которого в детстве недоласкали и

недолюбили. Ева вдолбила в голову Ленчика мысль о необходимости

образования и приобретения хороших манер. И только с Евой Ленчик из

Ленчика Толстого превратился в Леонида. Сергеевича. Одним словом, эти

люди нашли друг друга.

Но посудите сами много ли таких историй известно миру?

9

Иван сдержал свое слово и договорился через знакомых, а

вернее, через сына, который являлся завсегдатаем у барной стойки, о

встречи с Юрием Иосифовичем Юршевским – крупным

промышленником Уральского региона и известным коллекционером.

Юрий Иосифович назначил встречу в своем офисе, куда Варя, в

сопровождении Ивана, подъехала в назначенный день и час. Миновав

две проходных, как это водится на промышленных предприятиях, и

пройдя пристальный осмотр с применением металлоискателей

дотошной охраны, молодые люди очутились в приемной, отделанной

темным деревом перед ликом грозной секретарши средних лет, которая

приятным бархатным голосом доложила своему шефу о прибытии

гостей.

– Здравствуйте, присаживайтесь. Что будете пить? – не давая

опомнится заговорил Юршевский как только Варвара и Иван

очутились в директорском кабинете, оснащенном длинным дубовым

- 29 -

столом для совещаний и огромным плазменным экраном на стене, очевидно для ведения переговоров на расстоянии. – Ну, давайте сразу

к делу, а то сами понимаете – дела.

Варя на ходу вынула из сумочки маленькую картонную

коробочку в которой лежали монеты и протянула Юршевскому:

– Я бы хотела знать, имеет ли это какую-нибудь ценность?

– Смотря какую ценность, вы имеете ввиду, – улыбнулся

промышленник, внимательно разглядывая одну из монет.

Пока Юршевский шевелил бровями и, вставив какую-то штучку

в глаз рассматривал содержимое коробочки, в кабинет впорхнула

девушка, катя перед собой зеркальную тележку, уставленную

напитками.

– Я вижу, друзья мои, что вы впервые сталкиваетесь с

подобными вещами. – закончив осмотр произнес Юршевский. – Тогда

позвольте сказать вам по этому поводу следующее. – Он поднялся и

отошел к окну чуть слышно шелестя переливчатой тканью дорого

костюма, идеально сидевшего на его крепкой фигуре. – Данные монеты

являются испанскими галеонами, но здесь существует одно но.

Испанский двор отчеканил эти монеты в количестве 100000 и отправил

их в Новый Свет на одном из судов. К несчастью для Испании судно

это затонуло. Сей клад был поднят на поверхность только в конце 19

века. Галеоны разошлись по коллекциям за баснословные деньги. В

России на данный момент ни один коллекционер не может

похвастаться тем, что владеет этим раритетом. И хочется задать вопрос: откуда у вас сее?

Видя растерянность на лицах молодых людей Юршевский

улыбнулся:

– Нет, я сейчас не пытаюсь вас обвинить в надувательстве, поскольку вижу, что монеты подлинные, и не пытаюсь сказать, что вы

их украли, но откройте любопытному старику тайну.

– Я обнаружила их среди вещей моей мамы после её смерти, –

заговорила Варя. – Большего, к сожалению, я не знаю.

– Хорошо, – потирая руки вздохнул Юршевский. – Сколько вы

хотите?

– Я не знаю их ценности, – честно созналась Варя.

- 30 -

Юрий Иосифович начал расхаживать по кабинету, заложив

руки за спину.

– Я хочу обладать всеми пятью монетами, – после

пятиминутного молчания произнес он. – Я дам вам за них 100 тысяч, больше не предложит ни кто, деньгу могу выписать именным чеком

прямо сейчас, сейчас же можно оформить договор, с нотариусом

договоримся он подъедет через 30 минут.

– Хорошо, Юрий Иосифовичь, я вам верю, – прерывая тираду

согласилась Варя. – 100000 рублей — это реальные деньги для

студентки.

Юршевский по-мальчишески звонко захохотал, откинув

породистую голову с седым ежиком волос:

– Милочка, вы обижаете меня, ей богу, – сквозь слезу произнес

он. – Ну, зачем вы выставляете меня грабителем студенток. Вы не так

поняли меня, я предлагаю эту сумму в долларах.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая жужжанием

кондиционера. Варя была не алчной натурой, но от такой суммы во рту

пересохло, язык отнялся, и рука потянулась в сторону на поиски

жидкости. Иван, обалдевший от услышанного не меньше, чем Варвара, протянул девушке стакан с минеральной водой.

– Вызывайте вашего нотариуса, – еле слышно проговорила

Варвара после того как залпом осушила стакан с водой.

– Как вам будет угодно, сударыня, – Юршевский, сияя от

удачного приобретения, расчеркнул замысловатую подпись в чековой

книжке золотым «Паркером»

На 40 дней Варвара съездила в «родные пенаты» и договорилась

о продаже маминой квартиры в рассрочку с соседом. У него подрастали

младшие дети, старший сын вот-вот должен был женится. На деньги, полученные за испанские галеоны Варвара намеривалась приобрести

квартиру, машину и задуматься о дальнейшей жизни. Квартиру она

отыскала в центре, в доме старого типа, где раньше проживала

партийная верхушка, в начале 90–х сюда начали заселятся «новые

русские». Поэтому на сегодняшний день население сталинской

высотки представляло собой колоритный коктейль, состоящий из

доживающей свой век «партийной элиты» и нуворишей на блестящих

- 31 -

«тайотах».

– На кой черт тебе это старье с окнами на проспект? –

отговаривал Варвару Иван.

– Я давно хотела жить в таком доме и именно окнами на

проспект, – упиралась Варвара, расхаживая, по огромной гостиной с

пожелтевшими обоями. – Не переживай, поставим шумоизоляционные

пластиковые окна и кондишен.

Варвара была околдована трехкомнатной квартирой на восьмом

этаже, площадью более 100 квадратных метров. Дом, по ее мнению, дышал

какой-то старинной роскошью, не в пример нынешним новостройкам.

– Тут я себя чувствую как во дворце,– заявила Варя. – Дух тут

особый.

– Ага, – не унимался Иван. – От старой канализации тут дух.

Хотя дело хозяйское, поступай как ты хочешь.

И она сделала то, что хотела. Варя купила эту квартиру, решив, что старый мамин патефон будет отменно звучать в этих стенах. Во

время ремонта Варя продолжала жить с Иваном. Она сдала на права, лишив себя последних часов отдыха. Вождение давалось довольно

легко, гораздо сложней в свое время ей было научится езде на

велосипеде. Она потратила все деньги, полученные от Юршевского.

Львиная доля ушла на покупку квартиры, немало поглотил ремонт и

обстановка, остатки потратились на приобретениt новой «девяточки».

После всей этой «укомплектовки» на банковском счету Вари осталось

12,5$ которых хватило на бутылку «Мартини».

Новоселье отмечали шумно и весело с девчонками из «Лианы»

и однокурсниками. Проблема была лишь одна – Иван на отрез

отказался переезжать в новую квартиру Варвары.

– Я не желаю быть альфонсом – говорил он.

– Иван, – Варя мурлыкала большой кошкой. – Ты говоришь

полную ерунду. Я осталась с нулевым банковским счетом, и я как

плясала, так и буду плясать и дальше. И потом, как мы будем

встречаться? Ты что, намерен приезжать ко мне на свидания? Мы и так

почти не видимся из–за учебы и работы. И потом ты как мужчина

будешь меня кормить, а я свои деньги буду тратить на шмотки.

- 32 -

– Ты ешь как птичка, поэтому я не считаю это равноценной

сделкой, – упирался Иван.

– Слушай, милый, – Варя начинала злиться. – Значит нищая и

бездомная я тебе была нужна, так я не наносила ущерба твоему

самолюбию. Тебе бы порадоваться за нас, что сейчас мы сможем жить

нормально, а не обтирать чужие углы. Знаешь, если бы тебе так

«прокатило» я бы радовалась за тебя, я бы с радостью приехала жить в

нормальную квартиру с любимым человеком. Мне можно, я женщина, а тебе не положено. Это все наше, Ванечка, какая разница на чье имя

чек был выписан.

На все эти увещевания Иван лишь хмурился.

Порознь они прожили месяц. Варя почти перестала видеть

Ивана, который упорно избегал ее. Девушка совсем уже отчаялась от

такой холодности. Она любила Ивана и как оказалось очень сильно, настолько сильно, что еще немного и она впала бы в депрессию.

Он появился на ее пороге с сумками в одно воскресное утро.

– Прости, я был глупцом, – прошептал он, уткнувшись в ее шею

поцелуем.

– Пойдем пить кофе, – Варя сглотнула комок, предательски

подкативший к горлу.

Никаких объяснений между ними больше не было. Зачем? Все

было ясно без слов. На душе воцарилось спокойствие и тепло. Ведь так

замечательно помолчать в тишине за чашечкой чая.

О своей работе, вернее о том, чтобы подыскать другую Варя

перестала задумываться. Учеба днем и работа вечером – идеальный

вариант для учащегося дневного факультета. Нагрузки для мозгов

хватало с лихвой в университете, а то каким сделал ее тело коротышка

Гера казалось чудом. Варя и до работы в «Лиане» была вполне довольна

своей фигурой, но сейчас... Мышцы стали не только стальными, но и

эластичными. Появилась какая-то лошадиная выносливость. Конечно, по началу было жутко тяжело, дошло даже до того, что прекратились

месячные. Тогда Варвара с огромными глазами прибежала в клинику

ко врачу, думая, что забеременела. Но врач объяснила, улыбаясь, что

это у нее гормональный сдвиг, возникший на фоне больших

физических нагрузок. И, что на какое-то время темп тренировок

- 33 -

необходимо сбавить. На следующий день Варвара, мямля и заливаясь

краской от смущения, объясняла свою проблему Гере.

– Чего молчала? – нахмурил брови Гера. – Тебе ведь еще детей

рожать, почему не пошла сразу ко врачу, почему мне не сказала ничего?

Девочка, с этим не шутят. На сегодня свободна, завтра будем

заниматься по щадящей программе. И вот еще что, поешь усиленно

постного мяса, орехов и кефирчика с творожком. И проблемами

подобного рода, попрошу впредь, делится со мной без замедлений и

стеснений. Вам все ясно, мадмуазель?

– Не думала, что ты так серьезно относишься к деторождению

– отойдя на безопасное расстояние, произнесла Варя.

– Она еще и издевается, – затопал ногами Гера. – А, ну, марш

домой.

Он их очень любил – своих девочек. Они были для него, как

цветы для садовника. А девочки, в свою очередь, считали Геру если не

братом, то другом, с которым можно поделится всеми интимными

проблемами, называя части тела и явления своими именами.

Не могла Варя уйти из этого коллектива, где жили как одна

семья. И она решила, что пока не надоест, она будет работать в

«Лиане». Как только исчерпает себя на этом поприще, то найдет

другую работу.

Все три странных письма, найденных в вещах мамы, Варвара

уложила в томик любимых маминых стихов поэтов Серебряного века и

поставила на полку в своей спальне рядом со статуэткой черной кошки.

Миниатюра с изображением загадочной незнакомки увенчала шею кошки.

– Буду считать, что это портрет моей мамы, – задумчиво глядя

на покачивающийся овальчик прошептала Варя.

10

Дед Ивана приехал в воскресенье днем. Варя с утра, прибежав

из супермаркета с сумками, принялась печь кулебяку с капустой, наваривать борщ и лепить пельмени. Вернее, пельмени лепил под ее

четким руководством Иван.

– Варя, ну зачем старого человека пичкать тяжелой пищей? –

- 34 -

нудел Ванька, неловко защипывая комочки фарша в тесто. – И, вообще, не проще ли было купить готовых пельменей в магазине?

– Темнота, – парировала Варя. – твоему деду захочется с дороги

поесть по человечески «вредной» пищи, а насчет магазинных

пельменей, ты сам знаешь из чего они. И, по-моему, тебе просто в

облом возится.

Когда Ванька, встретив деда, появился на пороге, Варя

растерялась. Она ожидала увидеть девяностолетнего старичка с

трясущимися конечностями, но вместо этого перед ней предстал

седовласый широкоплечий богатырь, ростом чуть пониже Ивана. Сняв

шапку и пальто с широкими лацканами, под которым оказался

добротный старомодный костюм с кучей планочек, обозначающих

награды, старик откашлялся и, поправив волосы при помощи частой

черной расчесочки, вынутой из нагрудного кармана, представился:

– Петр Иванович Грачук.

– Очень приятно, – улыбнулась Варя, а в душе что-то холодно

шевельнулось. — С дорожки можно и к столу.

– Что ж, можно и к столу, – согласился Петр Иванович.

Втроем они уселись за стол. Варя разливала дымящийся борщ, нарезала сало, а тем временем на столе появилась бутылка «Смирнов», извлеченная на свет из коричневого в белую клетку чемодана Петра

Ивановича.

– А ваш внук вчера меня убеждал, что вам вредна тяжелая

пища, – улыбнулась Варя, увидев водку.

– Мой внук ничего не понимает в здоровом питании, – крякнул

Петр Иванович. – А легкой пищи я в войну и после нее наелся.

Они выпили по рюмочке за встречу. Варе с каждой минутой все

больше и больше нравился дед Ивана, человек, проживший долгую и

нелегкую жизнь, прошедший войну и не потерявший жизненные силы.

«Здорово это, наверное, вот так дожить до такого возраста в

твердой памяти» – невольно подумалось Варваре.

– Готовите, милая, вы знатно, – похвалил Петр Иванович Варю

после обеда. – И борщ, знаете ли, как у моей жены покойницы.

Вечером, когда Иван ушел на работу, за чашечкой чая с

кулебякой Петра Ивановича потянуло на воспоминания. Иван ничего и

- 35 -

никогда не рассказывал о своей семье Варе, а тут представился случай

узнать много интересного, ведь, старого человека, пусть и бывшего

закаленного вояку, легко спровоцировать на воспоминания. Старики

любят вспоминать прошлое, так они снова становятся молодыми, влюбляются, видят своих взрослых ныне детей малютками.

Со своей женой Надюшей Петр Иванович познакомился, когда

лежал в госпитале после ранения во время войны. Женщина она была

уже не молодая, не отличалась красотой, но молодого в те времена

солдатика, покорила ее доброта и сердечность. Надя часами могла, в

свои выходные, просиживать у постели умирающего, держа его руку в

своей и говоря нужные слова тихим, умиротворяющим голосом. Она

писала километры писем по просьбе раненых и порой неделями не

отлучалась из госпиталя, спала где придется и сколько получится.

Выписавшись, Петр Иванович решился и написал письмо ангелу

милосердия, так Надю называли в госпитале все без исключения, в

котором признался ей в любви и попросил стать его женой. После

войны Петр Иванович вернулся в тот городок, где размещался

госпиталь и разыскал Надю, которая по счастливой случайности не

покинула город. По началу Надя отчаянно сопротивлялась

ухаживаниям молодого человека, но после сдалась и вышла за него

замуж. Они расписались, и Петр увез свою молодую жену на Урал, где

в послевоенное время начинали разворачиваться во всю мощь

эвакуированные во время войны промышленные предприятия.

Вспоминал Петр Иванович, как весело и дружно они жили в земляных

бараках, как женщины, работавшие в заводоуправлении, добирались до

работы осенью в галошах, а летом и вовсе босые, по развороченной

непроходимой грязи, потом, у крыльца, в луже мыли ноги и надевали

единственные на много лет туфли. Были они тогда все как один

худощавые телом, но сильные душой и светлые мыслями. Все как один

верили они в партию и светлое будущее – люди, выдержавшие самую

страшную войну за всю историю человечества. Вспоминал Петр

Иванович ту радость, с которой заезжали семьи в новые бараки, выстроенные при заводе, с неслыханной по тем временам роскошью –

центральным отоплением. Как отмечали всей улицей новоселье. Тот

новый барак представлял собой длиннющий коридор со множеством

- 36 -

комнат по обе стороны. Какие там справлялись свадьбы! – шумные и

веселые. И пусть роскошью тогда считался даже винегрет, но ведь не

много человеку надо для счастья.

Потом у Петра и Наденьки родилась дочь Катя – мать Ивана.

Когда Катеньке исполнилось 15 лет и она пошла учится в медицинское

училище (хотя Надя была категорически против), мать ее ушла из дома

в один из дней и больше не вернулась. Искали ее долго, почти по всей

стране, но так и не нашли. Петр Иванович до сих пор любит свою жену, с которой так счастливо жил 16 лет. Второй раз он так и не женился, хотя невест вокруг видного мужчины крутилось в избытке. Катенька, закончив училище, устроилась работать в местную больницу, где

познакомилась со своим будущим мужем – молодым врачом-хирургом.

Через 4 года появился на свет Иван. Но счастье Катерины было

недолгим. Ее муж погиб в автокатастрофе, причем произошло это на ее

глазах. После этого несчастья Катю начали преследовать кошмары, она

стала болеть, уволилась с работы и началась череда бесконечных

лечений в психиатрических клиниках. Катя проводила там по 10

месяцев в год. Остальное время, когда она приходила домой это было

тихое безмолвное существо. Так Петр Иванович остался вдвоем с

внуком Иваном, которому сумел заменить мать, отца и бабушку.

Варвара долго не могла уснуть в ту ночь, все ворочалась с боку

на бок. Иван никогда ничего ей не рассказывал о своей семье, а

оказалось все так трагично.

Внезапно посреди ночи Варю пронзило словно током.

ГРАЧУК. ПЕТР ГРАЧУК.

Она, путаясь в одеяле, соскочила с кровати, включила свет и

выхватила с полки томик собрания стихов поэтов Серебряного века.

Она отыскала дрожащей рукой фронтовой треугольник – письмо с

фронта от Петра Грачука, с трудом веря в случайное совпадение.

Ваньку Варвара караулила как собачонка босая и беспокойно

юлившая под дверью. Когда за дверью послышалось долгожданное

бряканье ключей Варя кинулась к порогу с ходу протягивая Ивану

пожелтевший треугольник письма.

– Читай!

– Что это? Дай хоть разуться, – обалдело глядя на подругу

- 37 -

произнес Ванька. – Ты чего не спишь? Бешенством приболела – так на

людей кидаешься с порога.

– Ничем я не приболела. – не отставала Варя. – Читай, или ты в

ботинках этого делать не умеешь?

Ванька, поняв, что просто так избавится от Вари не выйдет, принялся читать подсунутый под его нос треугольничек письма.

– Ну, письмо с фронта, – пробежав глазами несколько строк, изрек он. – Где ты его нарыла?

– Да ты подпись читай, дурень, – теряя терпение зашипела

Варя.

– Слушай, поди накапай себе стакан валерьянки.

Но тут лицо Ивана начало приобретать вытянутую форму от

удивления.

– Откуда у тебя это?

– Вот именно, – издала победный кличь Варя, увидев, что

Ванька наткнулся глазами на подпись. – Я нашла это среди вещей

мамы. Я тебе не рассказала тогда, да, впрочем, и говорить то было

особо нечего. Понимаешь, в день похорон маминых я ее вещи вечером

разгребала, нашла шкатулку запертую, а в ней три письма очень

странных. Это одно из них. Странным мне показалось и то, что мама

эту шкатулку на ключ запирала, хотя у нас дома секретов не было. А

тут я даже ключ не смогла отыскать – пришлось вскрывать шкатулку

ножом.

– А еще какие были письма? – озабоченно теребя фронтовой

треугольник спросил Иван.

Варя быстро принесла два других письма.

Иван с неподдельным изумлением изучил письмо, подписанное

князем Темерязевым.

– Это что за суахили? – удивился он, раскрыв последнее

послание.

– Сама не знаю, – вздохнула Варя. – но знаешь, что самое

странное? Почему такие даты невероятные? У меня складывается

впечатление, что эти письма получали ни одно поколение женщин, причем, женщин очень схожих между собой. А еще вот, – Варя

протянула Ивану миниатюру, предусмотрительно захваченную с шеи

- 38 -

черной кошки во время беготни за письмами. – Это копия моя мать.

– Но...

– Вот и я ничего не пойму.

– Знаешь, сейчас дед проснется мы с ним побеседуем. – принял

решение Иван после некоторых раздумий. – А сейчас мне бы пожрать

и поспать часок перед учебой.

Поспать Ивану не удалось. Парень допивал чал, когда в кухню

с пожеланием доброго утра вошел Петр Иванович.

– Петр Иванович, у нас к вам разговор, – выпалила Варя, наливая старику чай.

– Что за разговор?

– Дед, взгляни на это, – протянул письмо Иван.

– Что тут? Не видать без очков.

– Вот очки, – Варвара уже сбегала в гостиную за очками.

Старик, водрузив на нос очки, прочитал письмо, и замер.

– Э–э, дед, ты чего? – Ваня озабочено потряс старика за плечо.

Тот медленно, выходя из ступора, перевел взгляд на Варю:

– Это ваше?

– Откуда это у вас? – поинтересовался Петр Иванович, получив

от девушки утвердительный ответ.

– Я нашла это в вещах своей мамы. Должна вам сразу сказать, что понятия не имею об этом письме.

– У вас есть фото вашей матери? – старик ссутулил плечи и

говорил очень тихо.

– Да, вот, – и Варя протянула Петру Ивановичу миниатюру, снятую с шеи черной кошки.

– Боже, это она, – голос старика дрогнул при взгляде на лицо

изображенной женщины.

– Что ты хочешь сказать? – обеспокоился Иван, обеспокоенный

тем, что его дед, старый партиец, упомянул имя Господа.

– Выпейте, – Варя протянула предусмотрительно накапанный

карвалол.

Петр Иванович залпом осушил стакан и закрыв лицо

морщинистыми ладонями замер. Потом, не отрывая рук от лица, он

начал говорить. Варя и Иван прислушивались к дрожащему глухому

- 39 -

голосу, стараясь не пропустить ничего дабы разгадать тайну

загадочных писем.

Наденька страдала некоторыми странностями, за которые в

средние века ее могли сжечь не костре святой Инквизиции, а при

советской власти всего лишь высмеять. «Понимала» она язык

животных. По каким-то странным, ведомым только ей, приметам могла

предсказать погоду, причем довольно точно. События, которые

должны были произойти в ближайшем будущем с кем-то из соседей, Надя так же могла предвидеть. Ее стали избегать после того, как она

предрекла смерть соседскому мальчишке. Надя хотела предупредить

родителей, у которых был шанс предотвратить смерть сына, но

истолковали окружающие ее предупреждение как пресловутое

«карканье». Часто в разговорах Надя рассказывала домашним о делах

минувших дней. Рассказывала, как жили до революции, в какие кафе было

модно ходить, что можно было купить в модных лавках Москвы. При этом

всегда Надюша говорила, что все это рассказывала ее бабка. Все это сейчас

вспоминалось как события странные. Потом Надя пропала, ушла и не

вернулась, произошло это после того, как на ее руках умерла бабулька из

двора. Старушка была древняя, еле – еле ноги передвигала и однажды

спускаясь по лестнице сердце прихватило. По случайности Надя шла

следом за бабулькой. В тот вечер Надя не разговаривала ни с кем, заперлась в ванной и лила там воду, а на утро ушла.

– Все равно ерунда получается. – тихо произнесла Варя. – Моя

мама молодой была...Ну, в сравнении с вами, Петр Иванович. Ей 56 лет

было, когда она умерла. Не могли вы с ней в войну познакомится.

– Значит это твоя бабка была. – изрек Иван. – Хотя у меня от

всей этой истории башка кругом идет.

– Значит ты мне, Иван, родственник, причем не очень и

дальний. – пришла к неутешительному выводу Варвара.

Дед Ивана после того разговора как-то поник и целыми днями

стал пропадать на обследованиях, а после и вовсе лег в клинику на

лечение. К разговору о родственных связях Варя и Иван больше не

возвращались. Злополучные письма вернулись на свое прежнее место

– в книгу со стихами поэтов Серебряного века.

- 40 -

Часть 2.

Наденька.

1

По просеке, вдоль заснеженных, угрюмых елей, мохноногая

лошадка из последних сил тащила сани. Дорога знакомая и сбиться

лошадка с нее не могла. Наверное, поэтому старый дедушка Трофим

беспечно задремал, уткнувшись носом в резко пахнущий ворот тулупа.

Метель мела, мороз трещал под копытами, ветер завывал в унисон с

волками. Ночь, спустившаяся на землю, убаюкивала вся и все, кроме

лютой стужи и метели. Лошадка прижимала уши и дико вращала

испуганными маслинами глаз, но ноги ее шли как бы сами собой, несмотря даже на леденящий душу вой волков. Шаг, шаг – вперед, домой, в тихое, уютное стоило, а если конюх Васька сегодня пьян, то

ночевать он будет в конюшне и накроет бедное лошадкино туловище

попонкой и будет тогда совсем хорошо, и уютно, и не страшно.

Шаг, шаг... вой ветра. Шаг, шаг... вой волков.

Из-под тяжелых юбок елей сани провожал голодным взглядом

вожак. Он учуял людской и конский дух давно, еще у ближайшей

усадьбы, откуда и ехали сани. Год нынче выдался голодный и холодный.

Стая постоянно кочевала в поисках еды. Вожак был силен, что

называется в расцвете сил, но и он уже чуял холодную, когтистую лапу

хищника – голода. Вожак мог схватиться в бою с каким угодно зверем, но от этой злобной твари скулил в душе как щенок. Люди – это опасно.

Зверь знал это. Две недели назад волки напали на коровник. Потом была

облава, из которой смогла уцелеть лишь четверть стаи. Волки хитры, умны, но человек – существо в десятки раз опасней. С людьми лучше не

связываться. Но голод страшный зверь, и вожак слушал свой внутренний

голос. Вожак ждал кто победит, осторожность или голод. Стая кралась

во тьме леса за санями, ни на минуту не отводя хищных горящих глаз.

Вдруг на белом полотне дороге зачернел сверток, но люди не

замечали потери поклажи, и мохноногая лошадка беспрепятственно

продолжала свой путь. Люди в санях спали, убаюканные метелью.

Внезапно в нос вожака ударил запах, нет, скорее он почувствовал

- 41 -

шкурой: здесь, по эту сторону деревьев, совсем рядом кто -то был. Но

это был не дух зверя, и не похоже это было на дух человеческий.

Мимо вожака, хрипя, размахивая руками и проваливаясь в

глубокие сугробы, пробивалась к просеке человеческая фигура. Но

человеком она не пахла, вожака трудно было обмануть внешней

оболочкой. Вожак дал сигнал к отступлению – он не может рисковать

своей стаей.

Фигура, тем временем, не сбавляя темпа и не замечая ничего

вокруг, выбралась, наконец, к дороге, по которой потихоньку уезжали

вдаль сани, запряженные мохноногой уставшей лошадкой с черными

маслинами глаз. Поняв, что догнать сани, нет никакой надежды, она, (это было все же человеческое создание женского пола) поозиравшись, принялась разгребать от снега припорошенный черный сверток.

Подняв находку на руки, женщина подняла глаза с мольбою к темному

небу. На руках ее лежало новорожденное дитя.

Небо ответило молчанием.

2

– Ох, неуж приехали, – дедушка Трофим, кряхтя и матюкаясь, выбрался из саней, стряхивая снежные сугробы с плеч и шапки. – Фроська, мать твою раскудрить, где ты там, небось опять дрыхнешь, – принялся

покрикивать дед в сторону светящихся окон кухни. – а, ну, тащи фонарь, барыне нездоровится, еле доехали, чуть не замело. Тудыть его...

Под эту тираду из дома с оханьем и аханьем начали выскакивать

дворовые слуги, хлопая дверьми. Барыню, укутанную в тулупы, двое

крепких парней понесли в дом. Дед Трофим отправился на кухню

отогреваться самогончиком у печки. Лошадку пьяненький конюх Васька

повел распрягать на конюшню.

– Чаво случилось то? – на жаркой кухне полногрудая кухарка

Матрена налетела на дедушку Трофима. – Ты чаво, старый дурень, барыню удумал по начам возить, а то волки, а то метель. Вот не приведи

господь, узнает граф Михаил Владимирович, что ты тута утворил без

него, ох, и осерчает.

– Ну, чаво, ты, Матренка, гундишь? – отмахнулся дед Трофим. –

- 42 -

Дура ты баба, дура и есть. Неуж ты думаешь, что я сам в такую пуржину.

Родила наша барыня, то и приказано было срочно ихней маменькой

домой возворачиваться. Я ж супротив них чаво могу? Барыня вся в

горячке и то знай причитает. Давай, говорит, Трофим возвращатьси, а то

не дай Бог узнает граф, что я из поместья отлучалась, и из-за энтого

ребетенка раньше родила – высекет.

– Ох, – Матрена по–бабьи закрыла рот рукой и осела пышным

задом на лавку. – Да, как же так, батюшки святы, родила, ей ведь, почитай еще месяца два… без малого месяца два.

– Вот так оно вышло, – крякнул дед, закусывая чесноком

изрядный стакашек первочка.

– Господи, – Матрена начала истово крестится на образа в углу

кухни. – Господи, спаси и сохрани...

– Ты, баба, успеешь потом домолится – бежала бы к барыне, поди

надо чаго. – прервал ее дед Трофим.

Матрена, причитая и охая, помчалась в хозяйский дом, прихватив

фонарь.

В комнате у графини Анны Федоровны Орловой суетились две

молоденькие горничные. Сама графиня лежала, закрыв ввалившиеся

глаза, на кровати и тяжело со свистом дышала.

– Барыня, матушка, – всплеснула руками Матрена. – да как же

так вышло то?

Графиня приоткрыла глаза:

– Как ребенок?

Матрена подскочила, как ужаленная – и впрямь, а как дитя и где

новорожденный?

– Хорошо все, барыня, не извольте беспокоиться, – затараторила

Матрена. – За кормилицей уже послали, вот – вот явится. Не извольте

беспокоиться, барыня.

Но в голове у Матрены, несмотря на браваду в голосе, зашевелилась гадкая, холодящая кишки, мысль: не видала она в санях

ребеночка, а дед Трофим говорит, что привез барыню с младенцем.

Матрена вылетела из комнаты и как была – налегке, бросилась во двор.

Вся дворня стояла на ногах уже через четверть часа. С Фонарями

осматривали все кругом. В первую очередь растолкали конюха Ваську,

- 43 -

который под уздцы уводил в стойло лошадку, запряженную в санки.

Переворошили сани, перевернули вверх дном двор, заглянули во все

комнаты и чуланы усадьбы. Дитя – наследник графа Орлова бесследно

пропал. Матрена, влетев на кухню, принялась обхаживать полотенцем

захмелевшего от самагона и тепла дедушку Трофима:

– Ах, ты, ирод, не уберег, не довез ребеньчишку. Говори, турка

ты не завоеванная, по кудава ехали, где проморгал дитя барское?

Старик хлопал осоловевшими глазами:

– Дык, я ж чаво... я ж спереду ... а барыня с заду с дитем... как я

то...в усадьбе всех усаживал...барыня на руках изволили держать...я ж в

основном за лошадкой да за дорогой... мне оглядыватьси не досуг...

Матрена бросила трепать деда.

– Чаво делать то? – запречетала баба. – Завтра барин приедет, а

тут такое горе. Барыня в горячке родильной. Ой, чаво буде то...

Снова вскочив, Матрена выскочила с кухни во двор, впустив через

дверь вой метели. Баба бежала через двор к избам и уже точно знала, что

нужно предпринять. Через четверть часа было отправлено с десяток

мужиков, которые прихватили дедушку Трофима в качестве проводника, искать оброненного ребенка. Своих троих старших детей: Саньку, Егорку

и Ванятку Матрена тайком отправила на опушку, что была неподалеку в

лесу, за старой Катькой. Бабка Екатерина помнила Наполеона и слыла

колдуньей. Но Матрена, как баба умная, понимала, что старуха знает толк

в травах и молитвах, а потому ничуть не хуже хлыща доктора соседского, который кроме как деньги драть ничего боле не умеет.

– Егорка, и ты, Ванька, возьмите фонарей и ружо, в лесу кричите,

– наказывала Матрена. А ты, Санька, скажешь старухе...– Матрена

быстро зашептала на ухо смышленой Саньке, что следует передать. – и

чтоб быстро у меня, ясно. Ну, с Богом.

Женщина перекрестила детей и захлопнув дверь за собой

побежала обратно в барскую усадьбу.

– Бог милует – все обойдется, – бормотала Матрена, торопясь к

больной графине.

Знахарка пришла через час. Она приблизила свои подслеповатые

глаза к лицу графини, провела по вспотевшему лбу скрюченным

пальцем, облизнула палец. Потом, достав из складок своей одежды

- 44 -

увесистую луковицу золотых часов, (Матрена всегда удивлялась откуда

у старухи дорогущий механизм, отделанный драгоценностями) принялась внимательно измерять пульс больной. После, откинув одеяло, Екатерина ощупала живот графини через пропитавшуюся потом

сорочку. Барыня громко вскрикнула и потеряла сознание.

– Мне огня поболе и воды горячей, – прокаркала старуха – После

родов послед не весь вышел, горячка и воспаленье потому

приключились.

Старуха скинула верхние одежды и осталась в исподней рубахе, обнажавшей ее пергаментную кожу, обтянувшую выпирающие кости и

обвислую грудь. Знахарка принялась отвязывать от пояса юбки мешочки

со снадобьями и травами. Она раскладывала их в определенной, понятной только ей самой, последовательности. Матрена тем временем

выставила горничных вон, чтобы те не пугались, а после и языками не

чесали. Все поручения старухи Матрена выполняла сама. Старуху

знахарку боялись многие в округе, однако вылечивала Екатерина быстро

и почти всегда. Да и язык за зубами старуха держала, а тут такое дело...

Соседеский доктор в момент бы все разнес.

Матрена молилась в дальнем углу комнаты. Знахарка

перемешивала травы, бормоча себе что-то под нос, чем-то отпаивала и

натирала графиню, что-то жгла, заполняя душный воздух комнаты

резкими запахами. То ли от переживании бессонной ночи, то ли от

запахов трав, но Матрена задремала. Очнулась она только под утро.

Старуха сидела на полу и что – то бормотала, раскачиваясь в такт

монотонным звукам. Барыня перестала стонать и, кажется, задремала.

Матрена, бесшумно выскользнув из комнаты, поспешила во двор –

узнать, вернулись ли с поисков мужики.

Матрена в поместье являлась негласным управляющим. Она

отвала распоряжения, умела организовать слуг. Была очень тактичной и

в панику никогда не впадала. Помнила обо всем, даже события

полугодичной давности не исчезали из ее головы бесследно: кому какие

поручения давала и что с кого справила. Одним словом, была она бабой

толковой, умея жить не высовываясь, и в «грудь себя ногой не била». Она

подобно тени скользила по поместью, и казалось, что делается все само

собой. При всей своей вездесущности Матрена умудрялась

- 45 -

поддерживать идеальный порядок на кухне, и могла накормить в любое

время дня и ночи хоть роту солдат.

Вот и сейчас, идя во двор и чуя дурное, Матрена усиленно

думала, как не допустить грозы в поместье.

Граф Орлов был старым бывалым офицером. Первая жена его

померла при родах. Долго тогда суровый граф ходил мрачнее грозовой

тучи. Потом, под старость призадумался снова о наследнике, а может и

княгиня Зубова Мария Иннокентьевна – мать нынешней хозяйки, свои

усилия приложила, да и навязала свою, засидевшуюся в девках дочь –

Анну Федоровну. Нынешняя барыня была красива и ладна, да, вот

только, вернулась несколько лет назад из столицы с позором. Были там

какие-то компрометирующие ее истории, после которых какой-то князь

публично отказался на ней женится.

Так что, можно считать, что Анна Федоровна вытянула

счастливый билет, став графиней Орловой. Граф был хоть и суров, но

всегда сдержан и справедлив.

Сама Матрена не помнила, но старики сказывали, что еще при

батюшке графа всем крепостным были отписаны вольные. Правда, после

получения документа ни один из поместья не уехал – к чему покидать

доброго хозяина и обжитые места. После освобождения крестьян

богатеть начал старый граф Орлов сказочно – работал на «своей» земле

вольнонаемный мужик прилежнее и охотней, каждое зернышко, каждая

капелька молока береглась пуще ока. Даже в самый неурожайные года

аренда графу платилась сполна. Нынешний граф пошел, видать, в отца и

к слугам относился по-людски. Голоса, этот высокий, статный человек с

римским профилем и гривой седых слегка вьющихся волос, на дворню

никогда не повышал.

Анна Федоровна была женщиной неплохой, ум и

обходительность были вдолблены в нее с детства строгой мамашей, но

чувствовалась в ней холодность по отношению к графу Орлову. Да и тот, особых душевных порывов не проявлял в отношении своей супруги.

Жили они оба под одной крышей, да, вот, существовали в разных мирах.

Накануне пришло графине Анне Федоровне письмо от матери.

Что уж там такого понаписано было не знал никто, да, только, Анна

Федоровна сорвалась, как укушенная и велела сани закладывать.

- 46 -

Приспичило ей срочно ехать к маменьке.

Уж пыталась ее Матрена остановить, мол, куда вы, барыня, ехать

надумали в положении, да, в такой мороз. Но та ни в какую – еду и все тут.

Ухала барыня, а следом известие – граф Орлов из Петербурга

возвращается.

Матрена отправила человека с письмом к барыне, так мол и так: возвращайтесь от греха подальше. И вот, на тебе, та возвернулась, сама

чуть не скончалась и ребенка не доносила. Да и не известно, что

приключилось с дитем.

– Ох, батюшка, Михаил Владимирович, что ж будет то. – охала

Матрена.

Выйдя во двор Матрена поняла, что мужички еще не

возвернулись. Через несколько часов должен был вернутся граф Орлов

Михаил Владимирович.

Сумерки начали сереть, но метель не утихала.

«Помоги нам, Боже,» – перекрестилась Матрена на суровое

низкое небо.

Неустанно вознося молитвы Матрена отправилась на кухню, где, разбудив Фроську и велев ей растапливать печь, принялась заводить

блины.

Внезапно со двора донесся истошный лай собак. Лаяли псы с

надрывом на чужого.

– Это еще кто на нашу голову? – проворчала Матрена.

Она накинула на плечи тулуп и вышла во двор поглядеть. Собаки

заходились лаем, задыхаясь на натянутых до предела цепях. Шерсть на

загривках стояла дыбом, но в лае их проскальзывали нотки страха. Так

напугала их маленькая темная фигура, что стояла у ограды.

– Кто ж это может быть? В такую-то негоду? – ворчала Матрена.

– Ты кто? – перекрикивая метель и щуря глаза спросила Матрена.

В ответ – молчание.

«Ну, я тоже хороша, держу человека на холоде» – устыдилась

Матрена.

– А, ну, пошли в дом, – прикрикнула Матрена, отворяя решетку

ворот и подталкивая незнакомку к желтым окнам дома. – Да, шевелись, а то совсем околеешь.

- 47 -

В теплой кухне незнакомая женщина обессилено опустилась на

скамью, но несмотря на всю свою слабость продолжала крепко

прижимать к груди сверток.

– Давай, живо скидывай с себя все и грейся, – приказала Матрена.

– Фроська, чаво рот разявила. Быстро чаю с малиновым листом.

Женщина не шелохнулась.

– А, ну, давай сюды свое сокровище, – потянулась Матрена к

свертку.

Женщина, как будь-то очнулась, и отвела сверток в сторону, прикрывая его своим тоненьким, даже во множестве одежд, телом. Глаза

из щели платка смотрели испугано.

– Да, не боись ты, дурная, – улыбнулась Матрена, настойчиво

беря из цепких рук незнакомки сверток. – Скидывай свою одежу и марш

к печи.

Неожиданно сверток издал тонкий писк.

– Батюшки, – вскрикнула Матрена, крепче перехватывая

сверток. – Никак дите. Ты чаво, полоумная? Ночью в такой морозище

дите малое за собой таскаешь? У самой ума нет, так хоть бы дите

пожалела.

Матрена пододвинула широким движением руки кухонную

утварь со стола и принялась разворачивать кулек.

Раскрутив, ахнула и осела на скамью: на кружевных пеленках

вензеля князей Зубовых. Потерявшееся в лесу дитя принесла в отеческий

дом эта странная незнакомка, вслед за непутевой матерью.

– Откудава ты девка? И нашла его где? – Матрена принялась

хлопотать над ребенком, боясь поверить в случившееся чудо. – Есть Бог

на свете, услыхал он нас грешных.

Гостью, которая уже находилась в полуобморочном состоянии от

холода, усталости и невзгод, принялась раздевать и растирать самогоном

Фроська. Потом Матрена велела ей сбегать и кликнуть знахарку

Катерину.

Катерина с барыней уже управилась и потому в кухне появилась

довольно скоро. Осмотрела дитя.

– Дитя доношенное и здоровое, – произнесла знахарка. – Я тебе, Матрена, сказала, а ты уж сама решай, как барину своему говорить. Ты

- 48 -

баба умная, беды не наделаешь.

Матрена с широко раскрытыми глазами осенила себя крестом и

понимающе кивнула.

– Ты девку погляди, – махнула она рукой в сторону незнакомки.

– то ли полоумная, то ли немая. Я никак не разберу. Да и видать

промерзла, как бы не захворала.

Старуха посмотрела в сторону печи, где сидела, с

настороженностью вслушиваясь в разговоры, странная незнакомка.

– Одета странно, можа не нашенская, да и на лицо страшная, –

пробормотала Матрена. – Посмотри ее, Катерина, жалко девку.

Шаркая ногами и кряхтя, знахарка подошла к печи.

– А, ну, девонька, открой рот.

Та оставалась сидеть неподвижно. Тогда старуха погладила ее по

голове сухой рукой и принялась что-то нашептывать еле слышно.

Странница вздрогнула, ноздри ее задрожали, и она принялась быстро

говорить на непонятном Матрене языке, судорожно хватая старуху за

края одежды.

– Ступай, Матрена, я сама с ней управлюсь, а ты ребенком

займись. – прохрипела Екатерина.

Матрена, опомнившись, схватила в охапку ребенка и припустила

в дом. Казалось, все тело этой женщины делает то, что положено, механически, самостоятельно от головы. Потому что голова у бабы

гудела как улей от событий минувшей ночи. Мысли вертелись, перемалывая полученную информацию, она составляла план, по

которому следовало вести себя и говорить, дабы в доме барском был мир

и спокойствие. Задача была не из легких, но Матрена знала, что

справится, так как кроме нее некому, да и не в первой...

Кормилицей к дитяте определили молодую бабенку, которая

месяц как разрешилась третьим сыном–богатырем. Молока у нее

хватило на троих.

Матрена разыскала дедушку Трофима и строго настрого

приказала ему помалкивать о ночной поездке. Заставила деда

побожиться перед иконами, хотя знала, что ее – Матрену дед Трофим

боится поболе, потому как Бог он небе, а Матрена со скалкой ходит

совсем рядом. Горничные и Фроська тоже будут помалкивать – это

- 49 -

Матрена знала. «Укоротив» все языки, Матрена вернулась в кухню, где

нужно было заканчивать прерванное приготовление блинов для графа.

Странная девка спала у печи на лавке, а Екатерина о чем-то

задумавшись сидела подле.

– По-каковски это ты с ней говорила? – поинтересовалась

Матрена.

– Старый это язык, из староверных отшельников она, –

отозвалась старуха.

– А в наши места как заблудила?

– Кто ее знает?

– Ох, темнишь ты, бабка! – не поверила в отговорку Матрена. –

Сама то откель тот язык разумеешь?

– Слышь, Матрена,– перевела разговор старуха. – Тебе лишние

объяснения перед барином ни к чему, ты отпусти девку со мной.

Матрена задумалась.

– И то верно, забирай, может хоть по человече разговаривать

научишь. Да я слыхивала, что староверы в лечениях понимают. А ей у

нас тяжко будет, без понимания то тяжело. – согласилась Матрена. – А

о чем ты с ней говорила то?

Старуха улыбнулась и принялась будить незнакомку, говоря ей

что-то на странном, булькающем языке.

Матрена тем временем завернула им с собой каравай хлеба, печеной репы, да бутыль с самогоном.

– На ка с собой, баба Катя, – сунула Матрена сверток старухе. –

Потом еще пришлю, как освобожусь. Масла постного, сала, крупы да

соли. Только вот разгребусь и пришлю свого мальца.

Старуха осенила Матрену крестом и вышла на мороз, уводя за

собой незнакомку.

«Ну, вот и ладно. Свидетелей меньше. Меньше объясняться» –

подумала с облегченьем Матрена.

3

Мир в барской усадьбе с приездом графа Орлова не нарушился.

Кто нужно помалкивал, что нужно Матрена доложила графу по приезду,

- 50 -

когда он кушал блины на кухне, по своему обыкновению, а не в

столовой.

Мальчика окрестили Дмитрием и переиначивать на английский

лад, как это тогда было модно, Михаил Владимирович не позволил.

– В России живем, по-русски и зовите, – грозно прикрикнул он, однажды услышав от барыни переиначенное имя.

Через шесть лет графини не стало. Нет, она не умерла. Анна

Федоровна сбежала с каким-то итальянским офицером, бросив мужа и

Митю.

Граф не был расстроен, он был оскорблен столь низким

поведением своей супруги. Всю свою любовь он перенес на Митю, хотя, понимал, наверное, что он не его сын. У Матрены сердце кровью

обливалось, как принималась она думать о графе. Ведь, достойнейший

человек, а обманут и предан со всех сторон. За что страдает человек?

Приезжала мать Анны Федоровны, бросалась зятю в ноги, уверяла, что ничего не ведала о распутных мыслях дочери. Умоляла зла

на нее не держать. Граф в ответ лишь молчал, да брови хмурил.

После того разговора пить начал безбожно, а через неделю запоя

и вовсе слег. Врача звать запретил. Так бы, наверно, и помер бы старый

граф, если бы Матрена не поступила опять по–своему.

Послала Матрена за бабкой Катериной.

– Ты здесь за каким дьяволом? – пробурчал граф, когда знахарка

появилась в дверях спальни.

– Рано тебе еще приставляться, вот и пришла. – ответила та, снимая теплый платок с головы.

– Уходи, мне ничего не нужно.

– О сыне подумай, – ухмыльнулась старуха и села на край

кровати. – Да, и не старик ты – помирать. Всего то шестой десяток

разменял.

– Что с того?

– А то, что подольше моего поживешь. А пришла к тебе с

просьбою. Уж не откажи старухе.

– С какой еще просьбой? Что ты, старая, удумала? Помирать

собралась?

– Да, нет, с десяток годков я еще поживу. До мутных времен.

- 51 -

– Ты это о чем?

– Ты сам доживешь, увидишь, а я не хочу.

– Ладно, говори, о чем просить пришла.

– Дело тут такое. Шесть годков назад взяла я к себе девку одну

жить. Бродяжничала она, да болела немотой ненужной. Сейчас

поправилась она, вот я и подумала – к чему ей со старухой в лесу

пропадать? Пусть у тебя она послужит. Никогда я тебя ни о чем не

просила, да и отца твоего не тревожила просьбами. Сделай старухе

милость.

– Что ж она делать умеет? – пожевав ус спросил граф.

– Она девка умная, добрая. Пусть при твоем сыночке послужит.

– Сама говоришь, что бродяжничала она. И к графскому

сыну...Где ж видано такое...– возмутился граф.

– Однажды спасла она отпрыска твоего, на то ты не жаловался.

– Ты о чем это, ведьма старая? – граф присел в кровати, побледнев от усилия. – Совсем из ума выжила? Чего несешь?

– Да, ты не бушуй, барин. – старуха мягким движением уложила

графа в подушки. – Ту историю от тебя все умолчали, чтоб в гроб не

свести, но сейчас, ужели жена твоя кукушку не сумела в себе скрыть, я

тебе правду открою.

Старая Екатерина рассказала историю рождения и прибытия в

отчий дом маленького Мити.

– Про ту девку только я да Матрена знаем. Звать ее Надей, –

произнесла после невеселого повествования Катерина. – А сейчас, граф, на ко, выпей.

Старуха отвязала от пояса скляночку с белым порошочком

внутри и пару гранул высыпала в стакан с водой. Граф, онемевший от

услышанной только что истории, покорно принял лекарство.

– Пусть приходит твоя девка, – шепотом, посиневшими губами

выдавил из себя граф Орлов. – Поглядим.

– Вот и ладно, – улыбнулась беззубым ртом и накидывая на

голову платок, произнесла старуха. – Сегодня пришлю ее к Матрене.

– Ты любила моего отца? – неожиданно спросил Михаил

Владимирович старуху, когда та была уже в дверях.

Катерина вздрогнула. Оглянулась.

- 52 -

– Мы любили друг друга больше жизни, – сверкнув глазами, произнесла она. – Я делала его счастливым. Тогда я была красива и

молода. Он был моим героем, вырвал из походной кровати самого

Наполеона. Рисковал ради меня не только жизнью, но и честью русского

дворянина и офицера.

Старуха вышла, оставив графа наедине с его мыслями. А мысли

у Михаила Владимировича кружились в голове шумным роем.

Проносились воспоминания детства: его отец – герой войны с

Наполеон, его мать – бледная, чахлая женщина с цепкими птичьими

пальцами, которые больно впивались в руку, когда матушка бранила

маленького Мишу. Повзрослев, Миша не мог понять, как его отец жил

столько лет с маменькой и при этом не потерял бодрости духа и

неуемную тягу к жизни. По прошествию еще некоторого времени Миша

понял, что отец попросту не замечал злую и вредную супругу, которую

навязал ему долг чести его родителей. Отец Миши никогда не любил

жену и искал утешения на стороне – среди своих крепостных девок, а в

столице, где семья проводила зиму среди себе подобной знати, графа

Орлова обожал, казалось, весь женский род.

Единственным родным и близким человеком, что называется

родной кровью, граф Орлов признавал своего сына Мишу, и тот никогда

не был обделен отеческой любовью и вниманием.

В пору Мишиного отрочества ходили слухи, что граф Орлов

привез с войны 1812г. некую девицу, на которой женится не смог, но и

расстаться с ней не сумел. Поселил он ее в специально отстроенной

избушке в лесу и хаживал туда регулярно. Кто была та девица, никто не

ведал. Известно было лишь, что красоты она была неописуемой, звали ее

Екатерина, и до встречи с графом Орловым была она любовницей самого

Наполеона.

Михаила все эти слухи окружали с юности, и он привык

относиться к ним несерьезно. Почему же сейчас, спустя столько лет

после смерти отца, и испытав боль от предательства собственной жены, он решил спросить эту старую, сгорбленную старуху, которая сама не

помнила, который десяток лет живет на этой грешной земле, счастлив ли

был его батюшка. И судя по ответу – да. Его отец, прожив всю жизнь

рядом с нелюбимой женой, нашел в себе сил быть счастливым и дарить

- 53 -

полноценное счастье сыну своему.

А он сам? Отчего раскис он сам? Он избавился от не любившей

его жены, ставшей в последнее время совсем чужой, так оно и лучше.

Она не забрала с собой Митю. Так отчего он хандрит? Нужно радоваться

жизни и дарить любовь своему мальчику. Воспитать его достойным

человеком и дворянином.

Все это пронеслось в голове графа за долю мгновенья ледяным

вихрем, сделав окружающий мир четким и понятным.

– Кузьма, – позвал граф, с трудом поднимаясь с кровати.

– Да, барин, – вездесущий Кузьма уже торчал в дверях.

– Вели баню истопить, свежее белье, камзол. И прибери тут все,

– отдал распоряжение Михаил Владимирович. – Матрене вели блинов

завести. Обедать буду после у нее, в кухне.

Отчего любил Граф кушать в кухне он иногда и сам не понимал.

Но именно там он чувствовал, что вместе с телом, насыщается и его

душа, отогреваясь у большого, пузатого самовара. Может, ощущение

покоя и тепла от кухни в нем осталось с детства? Тогда он всегда убегал

из за «взрослого» стола или когда маменька была сердита. Там, на

большой кухне кухарка Агафья принималась стряпать для него блины, метая их с жаркой сковороды на расстеленное на столе льняное

полотенце. Блины были обжигающими, но Миша хватал их и, дуя на

пальцы, ел, обмакивая в пахнущее семечкой постное масло. Съесть он их

мог штук сто, так тогда казалось. Потом, достряпав, Агафья садилась за

стол и принималась перебирать крупу, рассказывая при этом сказки. На

кухню сбегалась дворовая ребятня, садились кто где и, притихнув, слушали, затаив дыхание, россказни кухарки Агафьи. Потрескивали в

печи дрова, голос доброй женщины убаюкивал и Миша, разомлев, засыпал. Утром он просыпался в своей кроватке. Конюх Ефим каждый

раз уносил спящего мальчика в барский дом.

Миша вырос, но привычке своей не изменил. Кухня для него

являлась олицетворением колыбели жизни. Здесь все зарождалось и

начиналось. Поэтому, когда он мог, то с удовольствием покидал

роскошную столовую с ее серебряными приборами и люстрой

венецианского стекла, и отправлялся кушать в кухню.

Сейчас он тоже отправится туда. Теперь, ведь, нет рядом жены,

- 54 -

которая одернет его и напомнит, что ему нет места рядом с прислугой. И

питаться надобно, как подобает дворянину – в столовой. Он был

свободен и от этого счастлив.

4

Прибывшая вечером того же дня от старухи Екатерины девица

Надя оказалась на лицо неказиста, среднего росточку, волосы тускло

русого цвета забраны в узел на затылке, кожа на лице – сероватого

оттенка, как будь то никогда она не знала солнца. Черты лица

напоминали нечто мышиное.

Но вот глаза.

Как только подняла она на него свои глаза, так граф обомлел.

Нет, они тоже не были красивыми или выразительными: маленькие

голубые. Но от их взгляда сделалось тепло на сердце и спокойно на душе.

Так смотрят иконы, когда мы взываем к ним с мольбой за помощью.

Столько тепла было во взгляде этой женщины, что вся ее внешняя

некрасивость враз стала не важной.

«Вот,

подумаешь,

некрасива,»–

подумалось

Михаилу

Владимировичу. – «Зато добра сколько у нее, на сто человек хватит души

отогреть не хуже, чем у огня жаркого в студеный вечер».

– Здравствуй, Надя, – поприветствовал тепло граф девицу.

– Здравствуйте, Михаил Владимирович.

– Слышал я, что хочешь ко мне в поместье на службу наняться?

– Да, – еле слышно отозвалась Надя.

– Что ж, как вы, наверное, слышали, жена моя тут боле не живет.

Дом остался без женского надзору. Вот, подумалось мне нанять

экономку. Да за одним за Митей присмотр требуется. Как думаете?

Одолеете такую задачу?

– Я попытаюсь, – уже более смело ответила Надя.

– Вы кем будете? Откуда?

– Я не помню этого. Но я справлюсь.

Граф удивленно вскинул брови.

– Ну, я должен знать, кого в дом беру. Что вы имеете. Ну, предположим, письмо и счет вы разумеете? Ведь придется вести счета.

- 55 -

Дом у меня большой, как видите, затрат множество. Если же вы всю

жизнь на паперти милостыню просили, то не обессудьте, вынужден буду

вам отказать. Не хочу вас обидеть, но меня поймите правильно.

– Я умею читать и писать, и считать. Я знаю, как управлять

большим домом, но не помню откуда я. Я была больна долгое время. –

Надя гордо тряхнула головой.

– Я повторюсь – я не хотел обидеть вас.

– Я не оскорблена.

– Что ж, ступайте в кухню. Матрена вам все объяснит.

Этот нелепый, на взгляд Михаила Владимировича, разговор

происходил в его кабинете. И у графа вертелась неустанно одна только

мысль – как он, взрослый мудрый человек, может брать в дом

неизвестную девицу без роду – племени, без рекомендаций. Брать на

такую ответственную работу. Но, голова думала одно, а говорила иное.

– Совсем я спятил на старости лет, – проворчал граф тем вечером, засыпая.

Надежда Павловна, так стали звать особу неопределенного

возраста, появившуюся в усадьбе графа Орлова и ставшую там

экономкой. Была она спокойного нрава, но расторопна. В большом доме, как оказалось, управляться умела. Кто она и откуда взялась никто не

знал, потому слухам по этому поводу не суждено было даже зародится.

За свои обязанности Надежда Павловна с первого дня взялась хватко и

скользила по дому неслышной тенью. На первых порах во всем ей

помогала Матрена. Но и спустя время, когда Надя освоилась, ее часто

видели на кухне у Матрены за обсуждением хозяйственных вопросов.

Мирная и спокойная Надя со временем пришлась по душе всем.

Некрасивость лица ее с лихвой компенсировалась красотой души. Глаза

ее всегда смотрели открыто и с теплом, никогда в них не было ни зла, ни

обиды, ни зависти.

«Свет от нее, что от Богоматери», – переговаривались меж собой

бабы.

Михаил Владимирович часто ловил себя на мысли, что его

успокаивает присутствие Наденьки в доме. Он с удовольствие наблюдал, как она укладывает Митю спать, а перед сном долго, пока мальчик не

уснет, рассказывает ему сказки.

- 56 -

– Почему я взял ее без рекомендаций? – бранил себя граф. –

Завтра же пошлю запрос в столицу.

Но наступало завтра, и в голове у Михаила Владимировича

возникал вопрос: «А хочу ли я что-то знать о ней кроме того, что она

прекрасной души человек и почти сумела заменить моему сыну мать?

Ведь хорошо я знал Анну Федоровну и ее семью и что в итоге?»