1
Вода прогрелась до температуры кольта, отстрелявшего полный боезапас, и медленно, миллиметром за миллиметром начала стекать, унося прочь запах и копоть нитроцеллюлозного пороха. «Словно я старинная картина под рукой реставратора, снимающего слои пожелтевшего лака… Изъян здесь только один — безвозвратная утрата обаяния прежних времен… Патина смолкших восторгов выхолащивается…», — размышлял Л., укутавшись в облака влажного пара. Он рассеянно наблюдал, как неоновые огни танцуют адажио на потолке под его пульс… Купель иссякла и его кожа задышала энергетикой только что написанной картины «Шестикрылый серафим». Поднявшись, он стер с себя остатки влаги, натянул анаволий и перешел в рабочий модуль схрона. Хлопнув дверью, он с облегчением почувствовал, как въедливое послевкусие обряда омовения осталось за ней. Его мысли вновь закольцевались на диагностике Мегалогоса.
«Трансплантация в социум архаичных таинств превратила его в безликую массу, пережевывающую давно сгнившие мощи, — его волевое лицо исказила горькая усмешка. — Какое же амплуа выбрать в этой инсценировке? А, Экзарх? Воспевать ментальную плесень? Или стать палачом проклявших меня? Не самый скверный выбор ты оставил мне…», — он уселся за стол с искусно нанесенной на его столешницу неразрешимой дилеммой. Металл, резец, отточенная моторика гения — и Демон погрузился в порожденные тоской грезы. «Вспомни…», — прошептала она голосом, сотканным из растоптанной нежности. Лишь короткий бой напольных часов откликнулся на него.