Судорожный вдох. Кажется, бесконечное небытие снова выпустило меня из своих объятий. Миг – и привычная темнота сменилась полумраком незнакомой спальни. Ну, наверное, спальни: половину комнаты занимает широкая кровать, на которой я и лежу, тяжелые темно-синие шторы плотно задернуты, у стены стоит большой белый комод. Пальцы, инстинктивно сжавшиеся в кулак, чувствуют гладкую и сколькую ткань простыни. Прохладная поверхность шелка.
Я в кровати не один: слева от меня, под одеялом, изящные контуры человеческого тела, до самой макушки укрытого цветастым пледом. Судя по длинным черным волосам, выбивающимся из-под одеяла, это – женщина. Впрочем, возможно и обратное. Этот человек рядом, кровать и спальня – все вокруг было мне совершенно незнакомо, впрочем, как обычно.
Я всегда прихожу в себя в незнакомом месте: либо они каждый раз новые, либо я не могу узнать их при попадании в них повторно. Увы, моя память – весьма ненадежный помощник. Я просыпался в тесной душной палатке, в которой пахло землей и потом, в большой комнате с несколькими рядами двухэтажных кроватей в компании целой группы спящих людей, на мягком полу какого-то восточного шатра и на жесткой стальной кровати в маленькой комнатке с крошечным зарешечённым окном.
Самым странным было мое пробуждение в ванной комнате. Этот один из редких эпизодов, которые я помню довольно отчетливо. Я очнулся, лежа в стальной ванне, вода в которой уже успела остыть. Из крана лениво капало, помню, я тогда надолго залип на расходящиеся от редких капель круги. Кап…Кап…Кап… Чуть позже я сообразил, что на стене в этой комнате было зеркало – редкий случай, когда я мог бы взглянуть на свое лицо, но до меня дошло это слишком поздно. Мое сознание опять погрузилось в забвение, я даже не успел встать из ванны.
Вся моя жизнь состоит из таких вот эпизодов «пробуждения», между которыми лишь невероятно долгие периоды небытия. Я и сам не знаю, сколько времени проходит для меня между каждым пробуждением. Воспоминания о каждом таком периоде «просветления» почти сразу же забываются, стоит мне опять погрузиться в забвение. Я даже не знаю, сколько таких эпизодов было вообще. В моем сознании все они сплетаются причудливым несимметричным узором, и с каждым новым сложнее отследить и запомнить предыдущие. Сколько раз я так просыпался в чужом месте? И в чужом ли вообще? Кто я такой?
С каждым разом вопросов становится все больше. Может быть, я больцмановский мозг, живое доказательство этой абсурдной теории? И на досуге подглядываю в повседневную жизнь обычных людей? Или все эти люди существуют только тогда, когда я их вижу, а после становятся такой же частью небытия? Единственное доступное мне знание, в реальности которого я не могу сомневаться – мое одиночество. Что бы ни лежало в основе моего существования, оно обрекло меня на высшую степень одиночества: у меня нет даже собственной личности, а пробуждения рядом с постоянно меняющимися человеческими существами лишь подчеркивают это чувство.
Я очень хочу прервать бесконечную череду пробуждений, каждое из которых оборачивается мучительными попытками вспомнить себя. И очень боюсь, что они когда-нибудь прекратятся. Что в какой-то момент бесконечная темнота небытия не прервется очередным ярким эпизодом, а я даже не узнаю об этом. Может ли бояться смерти человек, который не уверен, что он по-настоящему живет? Что он вообще человек?
Ко мне медленно начинает приходить узнавание спальни, в которой я сегодня проснулся: шторы восемь месяцев назад купили на распродаже в «Мире ткани» (что еще за «Мир ткани?»), у кровати недавно сменили обивку. Отдельные четкие воспоминания, которые, однако, никак не могут объединиться в единую связную картину. Я даже начинаю смутно вспоминать женщину, лежащую под одеялом рядом. Теперь я точно знаю, что это именно женщина. Ее зовут… Нет, видимо, пока рано. Ни с чем несравнимое чувство узнавания наполняет меня, теплое ощущение возвращения домой становится все сильнее, остается лишь самое трудное – вспомнить, кто же я такой. Мои губы начинают двигаться, готовясь что-то произнести: может быть, имя женщины рядом? Или даже мое собственное?
Рука тем временем аккуратно касается плеча незнакомки, которую я вот-вот вспомню, и нежно трясет. Отдельные эпизоды почти готовы сложиться в подлинную историю моей жизни. Блестящие черные волосы, развеваемые ветром, щекочут мою шею, яркие солнечные зайчики отскакивают от мелких осенних луж, в моей руке удобно устроилась небольшая родная ладошка… Я торжествующе улыбаюсь, уверенный в том, что в этот раз все наконец-то получилось…
Досадная ошибка. Сколько раз я точно также подходил к самой грани своего мучительного существования? Был уверен, что пересек предел, отделяющий мое мутное зыбкое существование от яркой и четкой жизни настоящего человека? Все исчезло: кровать, шторы, тело женщины под одеялом, которая, кажется, в последний момент начала шевелиться. Темнота не сразу накрывает меня: всегда остается несколько мгновений перед забвением, которое спустя еще одну бесконечность будет нарушено очередным мучительным пробуждением в безуспешной надежде вспомнить себя. Все тщетно. Я закрываю глаза, и темнота под закрытыми веками медленно уступает настоящей пустоте, в которой нет ничего, даже меня.
* * *
– Милый, ты сегодня опять разговаривал во сне и разбудил меня, схватив за руку. Давно с тобой такого не было. Последний раз, кажется, летом?
– Правда, что ли? Совсем ничего не помню. Впрочем, как и всегда. Ты лежи, сегодня моя очередь готовить завтрак.