В Дилитауне утро было таким чистым, что казалось вымытым заранее.
Леон Вейр завтракал в застекленной комнате, выходившей к саду. Стекло было толстым, почти невидимым. За ним стояли мокрые деревья, дорожки из светлого камня, низкая вода в длинном бассейне и человек в сером пальто, которого гости могли принять за садовника, если бы у садовников были такие наушники и такая неподвижная спина.
На столе не было ничего лишнего. Кофе. Теплый хлеб. Яйцо с тонко разрезанной зеленью. Небольшая тарелка ягод, которые в Дилитауне продавались зимой так же спокойно, как соль.
Жена Леона читала бумажное письмо. Бумажные письма в их доме были не привычкой, а мерой предосторожности. Сын пытался привязать галстук школьной формы и каждый раз делал узел похожим на маленькую катастрофу.
Леон поднялся, подошел к нему и молча поправил узел.
— Сегодня у тебя история? — спросил он.
— История и музыка.
— Музыка важнее.
— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь говорить об истории.
Жена улыбнулась, не поднимая глаз.
Леон коснулся сына за плечо.
— История учит, кто победил. Музыка иногда учит, кто выжил.
В комнату вошла женщина из домашнего персонала. Она не перебила разговор. Просто остановилась у дверей. Леон увидел ее и понял: машина подана, вторая смена охраны уже на месте, путь подтвержден.
Он поцеловал жену в висок, сына в лоб и вышел так, будто ехал на обычную встречу.
Лимузин ждал у бокового входа. Водитель не сказал "доброе утро", потому что уже сказал его в первый день службы и больше не тратил слов без необходимости. За воротами дорога шла вдоль воды, потом вверх между домами, где садовники работали раньше хозяев, потом к старой промышленной части города.
Дилитаун умел прятать богатство в чистоте. Здесь не кричали вывески. Не шумели кортежи. Власть двигалась тихо, с хорошей подвеской.
Через сорок минут Леон попросил остановить у заброшенного здания. Оно выглядело как бывший архив или фабричная контора: выбитое окно на втором этаже, старая вывеска без букв, бетон, на котором дождь оставил темные полосы. Только входная дверь была слишком новой.
Внутри пахло сыростью и старой пылью. Камеры были, но их не показывали. Двое мужчин в обычных куртках стояли так, будто случайно оказались в пустом холле. Леон оставил телефон в металлическом ящике. Ему дали тонкую пластиковую пластину без имени. Пластина была теплее воздуха.
Первая дверь открылась не сразу.
Вторая спросила отпечаток.
Третья не спрашивала ничего. Она смотрела.
За зданием ждал внедорожник без номеров. Водитель был другой. Леон сел назад. Машина выехала через разбитые ворота, будто покидала место, куда никто не приезжает, и ушла в лес.
Дорога быстро исчезла. Колеса шли по сырой земле, камням, старым корням. Слева мелькали тонкие стволы, справа низкая стена тумана. Потом лес разошелся, и впереди появился бетонный въезд, спрятанный так, что его можно было принять за часть склона.
Второй периметр был уже не похож на заброшенность. Здесь не было лишнего. Свет падал сверху белыми линиями. Люди за стеклом не улыбались. Пластину Леона забрали, заменили другой. Он прошел через узкий шлюз, где воздух на секунду стал тяжелее.
Лифт ждал за последней дверью.
Когда он начал опускаться, Леон смотрел на свое отражение в темной стене. Сверху остались дом, завтрак, ребенок, мокрые деревья и город, где власть носила мягкую обувь.
Снизу начиналось место, где власть хотела перестать быть человеческой.